Никитин, так звали ее собеседника, улыбнувшись и смутившись, проговорил:
— Я не поэт, Лиля… Но если вы хотите…
По лицу Лили скользнула неуловимая улыбка. Так может говорить только влюбленный, и, точно, Никитин уже был серьезно, беспросветно влюблен».
Душевное состояние героев «подчеркивает» природа, открывающаяся их взгляду. Как и она, мир вокруг может ликовать или горевать, исцелять или усиливать тоску, обещать надежду или сулить потерю.
Мы прочли только первые строки рассказа «Студент» — о летнем дне, — а уже предчувствуем какую-то неустроенность, потерянность человеческой души:
«Молодые листья на ветру трещат, металлически блестят на солнце. На окно ползет пышное белогрудое облако, ветер рвет из него прозрачные, легкие, как бабьи косынки, клочки и несет вперед. В бездонную голубую пропасть.
— Молодой человек! Вам не кажется, что вы присутствуете на лекции? Да, да, вы — у окна. Вы, именно вы! Надо встать. Я спрашиваю: вы где находитесь?
— На лекции.
— Слышали ли вы, о чем я только что говорил?
— Нет.
— А когда-нибудь вы об этом слышали?
— Не знаю».
Студент, добиваясь свидания с молодой и уже знаменитой актрисой, посылает ей записки и, наконец, на первом, унизительном для него свидании слушает злую отповедь. И что чувствует после этого отвергнутый, жестоко раненный человек?
«Потом он ходил по горячим пыльным тротуарам, пересекал веселые скверы, стоял на мосту и снова шагал по серым улицам, завороженный тоской, стыдом и отчаянием.
“…Что делать? Все изменилось. Все совсем изменилось…” Что-то надо делать, какая-то сила настойчиво и дерзко стучала в висках: что-то надо делать.
…На том берегу была уже темнота. Деревья и крыши торчали сплошным черным частоколом. Над ним, между рваными синими тучами, опоясанными малиновыми лентами, зияли бледно-зеленые просветы, ошеломляюще обыкновенные, виденные на закате тысячи раз, минутные и вечные следы прошедших дней. Внизу в заливе плескались три лодки. Парни без устали махали веслами, слышался счастливый визг. Одна из лодок наткнулась на малиновую дорожку заката, дорожка оборвалась, по всей по ней прошла сверкающая дрожь. И все это ему неожиданно показалось неотделимым от его тоски».
Тут уже есть характерная, присущая Вампилову особенность письма: драматическое напряжение, тонкое понимание сложных человеческих чувств, поэзия и трагизм обыкновенной жизни.
У Вампилова нет художественных натяжек, авторского своеволия. Не только в пьесах. Нет натяжек и своеволия в рассказах и очерках, даже в летучих записях. Эти естественность, природность его художественного почерка критика стала замечать только в драматургии. А на самом деле эти черты складывались с самого начала творческого пути Александра Вампилова.
* * *
Привлекательные особенности первых рассказов Вампилова отметили рецензенты трех российских журналов, откликнувшихся на книгу молодого прозаика, — «Ангары» (1961, № 4), «Сибирских огней» (1962, № 8) и «Москвы» (1962, № 9). Наш наставник В. Трушкин первым опубликовал свое мнение о книге кружковца в иркутском двухмесячнике «Ангара». Обратив внимание читателей на «щедрую россыпь юмористических строк: «Весна снизила цены на живые цветы и мертвые улыбки», «отклонение от грамматики мешает додуматься до смысла написанного; иногда написанное вообще не имеет смысла», «у грабителя оказалась детская улыбка; было это трогательно, как грустная любовь юмориста», Василий Прокопьевич с удовольствием продолжил: «Но за этой задорной, беззаботной веселостью нет-нет да и промелькнет у автора страничка-другая, озаренная иным светом, согретая авторскими раздумьями над серьезными сторонами жизни». Другой наш университетский педагог профессор А. Абрамович на страницах журнала «Сибирские огни» не мог не отдать дань идеологическим прописям: как и подобает сатирику, подчеркнул он, автор юморесок «разоблачает тунеядцев, невежд, приспособленцев, пьяниц, короче говоря, ту категорию людей, которая живет не в ладу с морально-этическими требованиями советского общества. Разумеется, А. Санин смешит нас не ради забавы. Во всех его произведениях мы ощущаем гнев и ярость (тут Алексей Федорович явно перебрал. — А. Р.) против обывательщины… Подлинный герой нашего времени, незримо присутствующий в авторской интонации, срывает покровы лицемерия и фальши с приспособленцев и обывателей. Он издевается над пошлостью, хамством, невежеством, вызывает ненависть к их носителям». Но наш профессор проницательно отметил и особенности вампиловского дара: «…если впечатление свежести и яркости от рассказов А. Санина прочно остается в памяти читателя, то не столько потому, что он часто, следуя за О. Генри, использует “неожиданные” развязки (что само по себе тоже интересно), а главным образом потому, что, рисуя человеческие характеры, он находит очень краткие, но верные образные детали — характеристики подлинно сатирического звучания».
Коротко в рецензии на книги трех молодых авторов из провинции сказал о сборнике Вампилова критик журнала «Москва» Борис Привалов. Он тоже остановился на характерах Сашиных героев, но ему показалось, что они-то как раз очерчены не очень ярко. «Создание комического характера, видимо, влечет автора, — написал рецензент. — Но, оригинально наметив тот или иной персонаж, Вампилов немедленно приносит его в жертву сюжету. Его юморески читаются хорошо. Изобретательность и выдумка автора кажутся неистощимыми. Однако даже такая удачная шутка, как “На другой день”, и та вызывает некоторое сожаление: все это отлично, но… хотелось бы в таком “железно” построенном сюжете видеть настоящий комедийный характер! Вот тогда бы можно было поздравить Вампилова с большой удачей!»
Думается, Саша спокойно воспринял и похвалу, и недовольство литературных оценщиков. К концу учебы в университете он трезво смотрел на свои студенческие опусы. Тоненький сборничек юморесок называл не иначе как книжонкой. Но с уверенностью можно сказать и другое: о творчестве он думал постоянно и напряженно. В этюде «О. Генри» он выразил свои взгляды на юмористику, ее природу и задачи. Напомнив читателям содержание рассказа американского классика «Фараон и хорал», Саша заключил: «Смешно и печально. Таков юмор высшего сорта, юмор, наделенный чувством и мыслью».
Сам Вампилов тоже стремился наделить свои новеллы «чувством и мыслью». Возьмем, к примеру, один из первых рассказов, напечатанный в газете 12 октября 1958 года, — «На пьедестале».
Кураж загнал на пятнадцатиметровую стену строящегося дома пьяницу Жучкина. Внизу собралась толпа. Чувствуя, что «ему никогда уже не собрать столько людей, заинтересованных его судьбой», Жучкин паясничает:
«— Чего собрались? — говорит он надменно. — Не видели пьяного пролетария? Смотрите!
И он слегка надрывает на своей груди рубаху».
У Жучкина находятся и сочувствующие:
«Жена дяди с портфелем, полная, чувствительная женщина, суетится и говорит:
— Что же это, он упасть может, он ведь пьяненький. Мужчины, что же вы стоите, мужчины!
— Слезай, слышишь, слезь! Свалишься, дурак, — басят мужчины.
— Свалюсь, — дрогнувшим голосом говорит Жучкин.
На молодых людей, снова собравшихся было рассмеяться, шикают и выговаривают: “Всё бы зубоскалили, тут, может быть, трагедия…”
— Свалюсь, — торжественно и плаксиво повторяет Жучкин. — Что мне! Боролся, ничего не щадил… смеются… свалюсь… А ну, расступись!»
Но появляется милиционер, и пьяница слазит с «пьедестала».
«Теперь его можно хорошо рассмотреть. Вблизи вид у него жалкий, трусливый, как у шкодливого кота, которого хозяйка не кормит, а только бьет. Он бормочет:
— Я, Василь Васильевич, ничего такого… это я так… проветриться».
Милиционер приглашает жену дяди с портфелем пройти для «освидетельствования хулиганского акта».
«— Нам, знаете ли, некогда… Извините, возьмите кого-нибудь другого, — старается увильнуть женщина».
Но делать нечего, приходится идти.
