– Подкурить можно? – попросил он тонким голоском.
Как филолог Кузниц ненавидел эти недавно появившиеся новообразования: «подкурить», «проплатить». Он встал, протягивая толстяку зажигалку, и хотел было его поправить, но почувствовал огромной силы удар в живот, задохнулся от невыносимой боли, упал на скамейку, с которой вскочили «меченые», и потерял сознание.
Как сказали ему потом в больнице, в него выстрелили в упор из пистолета с глушителем, но пуля прошла наискосок и важных органов не задела. Он все равно умер бы от потери крови, но его спас полицейский из патруля, который вызвал «Скорую». Выйдя из больницы, он пытался разыскать этого полицейского и поблагодарить, но ему сказали, что тот был убит во время переворота.
7. Переворот
Опираясь на трость, Кузниц с трудом ковылял по аллее, и когда наконец добрался до первой скамейки, с облегчением опустился на нее и вытянул ноги. Рана у него зажила, но выздоровление шло туго, что-то там пуля задела у него такое, что трудно было ходить – даже маленькие расстояния давались ему с трудом. Однако врачи советовали «расхаживаться», и Инга выгоняла его на прогулки несколько раз в день, несмотря на вялые протесты. Гулял он обычно в этом небольшом парке, расположенном вдоль старого русла реки и, если Инги не было рядом, не столько гулял, сколько сидел на скамейке, смотрел на воду и лениво размышлял.
Событий за то время, что он лежал в больнице, случилось много: перестала существовать Украинская служба идентификации клонов, да и сама армия перестала существовать, и Украина тоже, такая, какой она была до его ранения. Он остался без работы, впрочем, без работы оказались почти все его друзья и знакомые, и вся окружающая его привычная жизнь внезапно и резко переменилась. Больше всего изумляло его, насколько непрочным оказался весь прошлый жизненный уклад и как быстро исчезло «общество потребления», казалось, сложившееся прочно и навсегда в этой стране после крушения Империи.
Ржавели вдоль улиц и во дворах роскошные иностранные автомобили, опустели и зияли выбитыми окнами супермаркеты, рестораны и кафе, погасла световая реклама, а торчащие раньше на каждом углу рекламные плакаты и «бигборды» были повалены и искорежены циклоном какой-то японской, нетипичной для этих широт свирепости, вдруг налетевшим на город, да так и остались лежать, перегораживая улицы.
Переворот он пропустил – лежал в это время в больнице и мало что соображал от боли, но по рассказам знал, что свершился он в одну ночь и был почти бескровным – «меченые» захватили власть без боя (было всего лишь несколько убитых и раненых) и распорядились ею решительно. Больше всего новое правление напоминало военный коммунизм, правда, пока без террора.
Первым же указом новой власти были упразднены все виды частной собственности, и на все предприятия и в учреждения были назначены уполномоченные из «меченых». Продукты и одежда распределялись по талонам через предприятия и домоуправления.
«Чего еще можно было ожидать от военных?! – думал Кузниц, сидя на скамейке и рассеянно разгребая тростью опавшие листья. – Хорошо еще, что арестов и расстрелов пока нет. И если подумать, то и мое ранение пришлось кстати, – утешал он себя, хотя и сам понимал неубедительность своих доводов, – а то ввязался бы точно в какую-нибудь борьбу против власти, и шлепнули бы меня, и Инга переживала бы, а так, что с инвалида взять?»
Новая власть Кузницу не нравилась, была это довольно противная, высокомерная власть – всем своим поведением «меченые» показывали, что считают всех остальных безропотным быдлом, с которым можно не считаться. К тому же Кузниц от новой власти вроде бы и пострадал, хотя так и не уразумел, был ли он подстрелен случайно.
«Приняли, наверное, за кого-то, – думал он потом, размышляя об этом случае, – правда, не понятно за кого».
В общем, власть Кузниц, как и большинство горожан, не жаловал. Одно ему у них определенно нравилось – решение языковой проблемы, до переворота стоявшей на Украине довольно остро, нравилось своей парадоксальностью и нетипичным подходом.
Натерпевшиеся от национальных конфликтов в новых странах, объявивших себя независимыми, «меченые» всем назло видимо, объявили официальным государственным языком английский. Все указы и распоряжения новой власти были на не всегда грамотном, но английском языке. Официально обращаться к власти тоже следовало по-английски.
Протесты по этому поводу (как и по всякому другому) «меченые» просто игнорировали: не подавляли, не призывали, не объясняли свою позицию, а просто не замечали протестующих. Украинским националистам удалось собрать возле мэрии довольно большую толпу протестующих против запрета украинского языка как официального. Они простояли там под дождем целый день, покричали и, видя полное отсутствие к ним какого-либо внимания, ворвались в здание и… никого там не застали, даже сторожа – огромное здание было совершенно пустым.
Поспешно написав на стенах несколько своих лозунгов, демонстранты смущенно разошлись – даже на них подействовало такое явное выражение высокомерного презрения новой власти к «народу», именем которого клялись и поддержки которого искали все предыдущие власти.
После случилось так, что, когда демонстранты расходились, на улице появился патруль «меченых» – трое в черной форме с бесцветными лицами, вооруженные короткими автоматами. (Кузниц хорошо помнил лица «меченых», еще когда они бесцельно бродили по улицам и рылись в отбросах, – их лица были лишены всякого выражения, а взгляд устремлен вдаль, на прохожих они не смотрели.) И вот такая троица встретилась демонстрантам, и когда несколько самых заядлых накинулись на них, выкрикивая свои претензии, они, не изменяя равнодушного выражения лиц, расстреляли их короткой очередью и пошли дальше по своему маршруту.
Этот случай потряс всех: если раньше новую власть побаивались, то теперь она стала внушать горожанам настоящий ужас. Тогда и пошли первые разговоры о том, что это не люди, а монстры, мутанты, зомби – как только их не называли.
Была и еще одна черта у власти «меченых», которая делала ее неуязвимой для противников, – эта власть была полностью, просто до неприличия анонимной. Никто не знал, где находятся центральные или вообще какие-нибудь официальные учреждения «меченых» – они являли себя населению города только в виде вооруженных до зубов патрулей, шутить с которыми не рекомендовалось – стрелять они начинали сразу, не вступая в разговоры.
Правда, были еще уполномоченные в каждом учреждении и организации, но тоже анонимные: они сменяли друг друга, никто из них подолгу не задерживался на одном месте и называть их всех надо было Леопардами, обращаться без всяких там «товарищей» или «господ», просто: «Леопард, почему я паек не получил?» или «Леопард, когда у нас наконец лифт починят?».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
