Читаем без скачивания Спасти Москву - Михаил Ремер

Проснулся, когда уже яркие солнечные лучи стрелами косыми исполосовали полумрак кельи. Подскочив с топчана, пожилой человек бросился к двери.

– Проспал ведь! – чертыхаясь, вывалился он на улицу и тут же зажмурился от того, что яркий свет пребольно резанул по глазам. Малость попривыкнув, как был – без зипуна да шапки, – бросился он в церковь, там рассчитывая встретить Сергия. Он не ошибся: там, внутри, негромко переговариваясь о чем-то своем, уже находились настоятель и Милован.

– А, чужеродец, заходи, – приветствовал его старец. Потом что-то негромко сказал Миловану, и тот, перекрестившись, удалился, оставляя Сергия наедине с Булыцким. – Понравился ты князю, – деловито разжигая лампадку, сообщил он. – Сегодня рано утром наказ тебе велел оставить: плоды твои диковинные чтобы не забыл.

– Не скажешь по нему, – проворчал тот в ответ. – А плоды дам, как и обещал, – помолчав, добавил он. – Не поверил же князь мне, так ведь? – подняв глаза на собеседника, спросил Николай Сергеевич.

– Княжество не дар и не награда, – помолчав, негромко отвечал тот. – Бремя то великое. Не каждому и под силу. И дается не каждому. Сам бы хотел покняжить?

– Я? Не. Храни Бог от такого счастья! – содрогнулся старик, вспомнив события последних лет: тут в семье едва-едва уладил все, да и то, пока Зинаида жива была. Вон в школе, что в Московском княжестве: вокруг враги, не знаешь, с какой стороны цапнут. Со всем этим сладить – беда одна, а тут на тебе – княжество.

– То-то и оно, – спокойно заключил Радонежский. – Князь дозволит мальцов обучать. Княжонок до наук охоч, да и Закон Божий знать надобно ему. Но то – по весне, и не ранее.

– Правда? – не поверил Булыцкий.

– Истина, – статно кивнут тот.

– А почему не сразу?!

– Князю ты хоть и люб, да не доверяет он тебе пока так, чтобы сына отдать своего.

– Твоя правда, – чуть подумав, согласился тот. – Я бы тоже не отдал.

– Ты хоть и уперт, да толк есть в тебе.

– Благодарю тебя, отче.

– Я тебе верю, так и ты сделай так, чтобы поверил тебе Дмитрий Иванович. Бог да молитвы мои, да братия моя – в помощь тебе.

– Благодарю тебя, Сергий. Сделаю, что в силах моих!

– Бога благодари, – улыбнулся тот в ответ. – Все в руках его. – Ничего не ответил преподаватель, да лишь поклонился в ответ.

Все чаще задумываться он начал о том, что все-таки есть кто-то или что-то там, наверху, что направляет, руководит и… поучает, что ли? Не подобрал пока слова нужного. И чем дольше, тем сильнее в нем крепла мысль эта. Крамольная, конечно, с точки зрения воспитания советско-комсомольского, где человек себе сам хозяин. Творец будущего! Мир построим и так далее и тому подобное! А вот теперь сомневаться начал. Особенно в последние годы: все сравнивал между собой и другими, кто там да чего настроил.

Сначала оно, конечно, зависть брала, глядя на коллег своих да окружающих. Должности, деньги, статусы, благополучие, машины да дома. Желчью заливался, из окон пошарпанного кабинета на них глядя. В лихие-то времена особенно. А потом поостыл. Хватило ума подметить, что за благополучием показным кроются боль, обиды да беды бесконечные; и цена всем этим «погремушкам» – в семьях разлады да одиночества полные. Вроде как в толпе: оно и народу вокруг пруд пруди, да только всем от них чего-то надо. Только брать да просить прилипалы такие горазды. Давать – ни в жизнь!

Вот тогда и возрадовался он своему счастью незатейливому: квартира, семья крепкая, дачка, занятие любимое, работа с пацанами. Так, мало-помалу, и наладилось все. Дети повыросли да устроились неплохо. Семьи крепкие, достаток в домах. Хоть и не на «Мерседесах» ездят, и наплевать им на это. А случись чего – приедут, помогут. Об одном жалел: что в комсомольском духе воспитывал, хотя бы правильней было, как прабабка поучала. Да оно только сейчас видно стало. Тогда-то и не думалось об этом. Опять же уважение и авторитет среди молодежи, среди тех даже, с которыми по вечерами в переулках ночных лучше не встречаться.

Оно незаметно вроде было все это, пока лихо не нагрянуло: гопнули его по вечеру да отмудохали за то, что за портфель с зарплатой свой бился, как за жизнь собственную. И что вы думаете, кто первым на выручку пришел? Участковый, милиция? А вот нате, выкусите! Неблагополучные на помощь бросились! Те самые, с которыми тетешкался он уже тогда больше года, да ученики его! У кого родственники в больничке работали, куда положили Николая Сергеевича, так там живо появилось все необходимое. И передачи потоком шли, да так, что на всю палату хватало. А потом в палату приволоклись отмудоханные «ночные бойцы». Те самые, что на преподавателя налетели вечером тем злосчастным, – оно хоть и темно было, да успел он запомнить двоих. Приползли и на колени бухнулись прощения просить. Гастролерами оказались из соседнего городка. Нарики, на которых уже и родители руками махнули. Их все те же неспокойные пораньше милиции отыскали да «беседу разъяснительную» провели. Простил Николай Сергеевич их тогда. Простил, да еще и к себе приблизил; в походы таскал, да на раскопки, да к работе приучать начал. Оно, конечно, мороки было! И подворовывали, и вытаскивать приходилось из передряг, и свои же ребята лупцевали в кровище, да все одно двоих из них вытащить удалось, на ноги поднять! Одного, правда, сам же и похоронил. Вот за него потом и совесть грызла. Все казалось, что недожал он. Мог бы, снатужившись, и ему помочь, да веру потерял. Вот и думал он потом, а в чем он-то тогда творец? В чем?! В том, что по пути, кем-то прописанному, покорно идет? Так творение это разве? Если только в том, что ума да боли сердечной хватает просящим помощь оказывать посильную.

Или хотя бы что здесь оказался. За какие заслуги-то? Кто скажет? Сам неужто решил?! Да ничего подобного! Ему бы кто такое предложил, так первый бы утек от такой возможности. Так, понаблюдать только если, да и то со стороны. А тут – на тебе: в самое пекло! И не как Румата: в металлопластиковой кольчуге, да со всеми необходимыми гаджетами, техподдержкой, единомышленниками, машиной по производству золота, а один-одинешенек. Разве что с рюкзаком за спиной, набитым диковинами. Судьбы хозяин? Да черта с два!

Вот и выходило, что не река он полноводная, а щепка, которую волна в той реке несет. И тут либо по течению плыть, либо против него выгребать. А судьба его – течение, кем-то уже проложенное среди камней. И задача Булыцкого, как теперь сразумел Николай Сергеевич, на камни не налететь да не быть выброшенным прочь. А как понял это, так и в церквушку начал регулярно, а не набегами хаживать да молитвы под наставлениями Тимохи учить, уповая лишь на то, чтобы сложилось все так, как виделось сейчас правильным.

Вот и теперь получалось, что снова мимо камней острых пронесли его воды бурлящие бережно. Пронесли да в спокойные воды вновь вернули. И слова Сергия Радонежского – очередное тому подтверждение.

Обнадеженный последней новостью, Булыцкий рьяно взялся за дело. Правда, тут же столкнулся с проблемами, ну никак не ожидал которых. Так, например, отсутствие такой привычной пилы поставило под вопрос возможность изготовления ящиков для рассады. Тут весьма пришлись навыки пары отшельников, среди которых и бывшие мастеровые нашлись; отыскав пару поваленных недавним бураном деревьев, они, порубив их на короткие бревна, приволокли заготовки в кельи.

– Просохло надобно чтобы, – прогудел плечистый Вольга. – Хоть бы год.

– Надобно бы, да времени всего ничего осталось. Ты, мил человек, смастери мне ящики вот такие, – живо накидал он на снегу несложную схемку.

– Так полопается дерево-то, – озадаченно отвечал плечистый.

– Рогожку слажу внутри да подмажу, ежели чего. Мне для дела, а не любоваться.

– А чего не сладить-то? – согласился Вольга. – Будет тебе, Никола, ящик.

Пока плотник, закусывая губу и бормоча под нос молитвы, колол тес[47], пенсионер, вооружившись топором, отправился в лес, чтобы нарубить смерзшейся земли, заодно соображая, как бы ему ловчее организовать производство привычных инструментов: лома, ледоруба да лопат? Понятно было, что по деревушкам побольше ходить надо бы да с людом общаться тутошним; с бытом знакомиться поближе с местным, с кузнецами в первую очередь. А тут и глядишь, где-то и знания его пригодятся ненавязчиво; подсобить, половчее сделать, новинку какую предложить. Пока бродил, пока суть да дело, прилип к Булыцкому парнишка с ногами больными.

– Ждан я, боярин, – едва держась на ногах и то и дело повисая на толстой палице, приковылял тот к келье пришельца. – Слыхивал про то, что люд тебе толковый нужен.

– Заходи, гость. Чего в проходе стоишь, – приветствовал того пенсионер. Парнишка тяжко ввалился в дверной проем, да так, что старик бросился было на помощь; уж и показалось ему, что Ждан сейчас с размаху грохнется на деревянный пол и, чего доброго, расшибется на миллион мелких осколков. Впрочем, тот справился и сам.