— Доктор Брайс!
— Да?
— Вы освобождаетесь от обязанностей до среды. Возвратитесь, когда зайдет солнце.
— Минутку…
— Это приказ, доктор. Я Председатель Комитета Общественного Спасения, и я приказываю вам покинуть больницу. Вы ведь не будете нарушать приказ?
— Послушайте, командор…
— Идите! Не возражать! Это приказ.
Брайс пытался протестовать, но он слишком устал, чтобы бороться. В двенадцать часов он уже ехал домой с разламывающейся от усталости головой. Лиза сидела за рулем. Он молча сидел рядом с ней, стараясь вспомнить их совместную жизнь. Без толку.
Она уложила его в кровать. Он не мог сказать, сколько он проспал, но проснувшись почувствовал ее рядом — теплую и бархатистую.
— Приветик, — сказала она. — Вспомнил меня?
— Да, — солгал он ей. — Да, ну конечно же!
* * *
Мюллер проработал всю ночь и закончил каркас до рассвета. Он немного соснул и рано утром принялся наносить внутренние слои громкоговорящей краски — тысяча динамиков, размером чуть больше молекулы каждый, в квадратном дюйме — с помощью которой скульптура обретала свое звучание. Когда это было сделано, он оторвался от работы, обдумывая внешние формы, и к семи вечера был готов приступить к следующему этапу творения. Его душой овладели демоны созидания. Он забыл про еду и боялся только, что его свалит сон.
В восемь, когда он как раз преодолел инерцию предыдущей бессонной ночи, раздался стук в дверь. Стук Кэрол. Он отсоединил звонок, а у роботов не хватало ума постучать. Он с трудом открыл дверь и увидел Кэрол.
— Ну так что? — спросил он.
— Так что я вернулась. Так что все позади…
— И что же дальше?
— Можно мне войти? — спросила она.
— Наверное. Я работаю, но проходи.
— Я разговаривала с Питом, — сказала она. — Мы оба решили, что я должна вернуться к тебе.
— Ты не очень-то последовательна. Тебе не кажется? — спросил он.
— Я принимаю все так, как есть. Когда я потеряла память, я пришла к тебе. Когда я все вспомнила, я почувствовала, что должна уйти. Я не хотела уходить. Я чувствовала, что должна уйти. Это две разные вещи.
— В самом деле, — согласился он.
— В самом деле. Я вернулась к Питу, но мне не хотелось с ним оставаться. Мне хотелось к тебе.
— Я ударил тебя и прокусил тебе губу. Я швырнул в тебя вазу работы Минга.
— Не Минга, а К-Анг-Си.
— Извини. С моей памятью еще не все в порядке. Так или иначе, я совершал пренеприятнейшие поступки, и ты ненавидела меня до статочно сильно, чтобы решиться на развод. Зачем тогда ты вернулась?
— Ты был вчера прав. Ты совсем не тот, кого я ненавидела. Ты старый Пауль.
— Даже если ко мне вернется память об этих девяти месяцах?
— Даже тогда, — сказала она. — Люди меняются. Ты прошел сквозь ад и вышел с той стороны. Ты снова работаешь. Ты перестал быть угрюмым, гадким, замкнутым. Мы отправимся в Каракас или куда ты захочешь, ты начнешь работать и расплатишься со всеми долгами, как ты и говорил вчера.
— А Пит?
— Он расторгнет брак. Мы договорились об этом.
— Добрый старый Пит, — проговорил Мюллер и покачал головой. — Сколько продлится наше счастье, Кэрол? Если, ты думаешь, что до среды твое решение может вдруг измениться, лучше скажи мне об этом прямо сейчас. Тогда мне не стоит ввязываться в это дело.
— Не может измениться. Никогда.
— Даже несмотря на то, что я бросил в тебя вазу работы Ги-Ченг-Анга?
— К-Анг-Си, — поправила она.
— Точно. К-Анг-Си, — он заставил себя усмехнуться. И вдруг на него обрушилась вся усталость прежних дней и ночей. — Я вроде бы переработал, — сказал он. — Неистовство созидания во искупление потерянного времени. Давай, прогуляемся.
— Великолепно, — согласилась она.
Они вышли и нос к носу столкнулись с роботом-сборщиком.
— Зайдите вечером, сэр, — сказал Мюллер.
— Мистер Мюллер, я представляю отдел кредитных перечислений Акме Брасс и…
— Обращайся к моему поверенному, — отрезал Пауль.
С моря накатывались волны тумана. Звезд не было видно. Огни вечернего города едва проступали в белой пелене. Пауль с Кэрол неторопливо шли по парку. Он ощущал странную легкость в голове не от одного лишь недосыпания. Сон и явь слились воедино. Это были необычные дни. Они прошли в главные ворота и теперь медленно брели по площади перед музеем, рука в руке, ни слова ни говоря друг другу. Они миновали консерваторию, и тут Мюллер заметил впереди толпу, тысячи людей, смотрящих на возвышение для оркестра.
— Что это там? — спросила Кэрол. Мюллер пожал плечами. Они затесались в толпу.
Минут через десять они пробились достаточно близко к сцене, чтобы видеть происходящее. На сцене стоял высокий, тонкий человек с диким взглядом и нечесанной рыжей шевелюрой. Рядом с ним стоял маленький сгорбившийся человечек в рваной одежде и еще с дюжину стояли с боков, держа глиняные чаши.
— Что тут такое? — спросил Мюллер соседа. — Религиозный обряд.
— Что-что?
— Новая религия. Церковь Забвения. Вот тот — главный проповедник. Что, ничего не слыхал?
— Совершенно ничего.
— Началось все это в пятницу. Видишь вон того типа с крысиной физиономией? Около проповедника?
— Ну.
— Это он высыпал в воду эту дрянь. Он сознался, и его заставили выпить его собственную отраву. Теперь он ничего не помнит и помогает проповеднику. Вот чертово отродье!
— А что они делают сейчас?
— В чашах у них это снадобье. Они пьют и все забывают. Пьют и забывают.
Сгущающийся туман заглушал слова человека на возвышении. Мюллер старался разобрать, о чем он говорит. Он видел просветленные глаза фанатиков. От предполагаемого отравителя исходило сияние. Из темноты всплывали слова.
— Братья и сестры… радость, сладость забвения… придите к нам, живите с нами… забвение… прощение… даже самым большим злодеям… забудьте… забудьте…
Чаши обошли стоящих на сцене. Люди, пришедшие, чтобы пополнить ряды последователей нового учения, принимали чаши, отпивали, счастливо кивали головами. В углу сцены стояли трое мужчин с твердыми лицами и наполняли чаши вновь.
По спине Мюллера пробежал холодок. Он вдруг подумал, что то, что зародилось на этой неделе в парке, будет жить долго, будет жить даже тогда, когда события в Сан-Франциско станут достоянием истории; ему почудилось, что нечто невидимое и страшное вырвалось на волю и раскатывается по всей стране.
— Примите… испейте… забудьте… — выкрикнул проповедник.
— Примите… испейте… забудьте… — отозвалась криком толпа.
Чаши пошли по рукам.
— О чем это он? — шепотом спросила Кэрол.
— Примите… испейте… забудьте…
— Примите… испейте… забудьте…
— Благословенно есть сладостное забвение.
— Благословенно есть сладостное забвение.
— Сладостно сложить с себя тяжкую ношу души.
— Сладостно сложить с себя тяжкую ношу души.
— Радостно возродиться вновь.
— Радостно возродиться вновь.
Туман все сгущался. Мюллер уже с трудом видел здание аквариума, стоящее через дорогу. Он покрепче сжал руку Кэрол и стал подумывать, что пора выбираться отсюда.
Он должен был согласиться, что в чем-то этот проповедник прав. Разве не стало лучше ему самому после того, как попавшее в кровь лекарство смыло часть его прошлого? И все же… увечить мозг подобным образом, намеренно, с радостью, испивая забвение до дна…
— Благословенны есть те, кто может забыть, — выкрикнул проповедник.
— Благословенны есть те, кто может забыть, — ревом отозвалась толпа.
— Благословенны есть те, кто может забыть, — услышал Мюллер свой собственный крик. Его вдруг начала бить дрожь. Он почувствовал внезапный страх: он ощутил мощь этого странного нового движения, крепнущую силу лишенной всякого смысла проповеди. Создавалась новая религия, культ, предлагающий полнейшее освобождение от всего, что давит на человека изнутри. Они могут синтезировать эту пакость тоннами, подумал Мюллер, и напичкать ей весь город. Тогда все станут другими, все смогут вкусить радость забвения. Никто не сможет их остановить. Спустя некоторое время никто и не станет их останавливать. Мы будем пить воду и забывать все больше и больше. А потом мы начисто сотрем всю боль и все грустные воспоминания. Мы изопьем чашу доброты и изгоним из себя прегрешения прародителей наших, предадим горе, что парит кругом, и предадим все на свете: душу, себя, мозг. Мы изопьем сладостное забвение. Мюллера передернуло. Резко повернувшись и крепко схватив Кэрол за руку, он протолкался через толпу и с угрюмым видом устремился в туманную ночь, стараясь найти выход из парка.
К ЧЕРНОЙ ЗВЕЗДЕ
