Главная тайна Нутэнут
С вершины долина открылась далеко вверх и вниз по течению речки Номкэн. К Желтой действительно тесно примыкали две сопочки.
— Вон голова с шеей! — показал сын на левую, что была ближе к реке. — Правда, похожа на Вожака?
— Очень, — сказала жена.
Я вглядывался в обрывы, добавил капельку фантазии и тоже увидел высеченное природой лицо дикого зверя. Оно было чуть вздернуто вверх, а над обрывами уже текли струи поземки, и казалось, Кытэпальгын летит над долиной в последнем прыжке.
— Вот и памятник, — сказал я.
Третья сопка, самая низкая, была увенчана огромным валуном, принесенным, наверное, древними ледниками.
Жена включила рацию, и среди треска и писка мы услышали далекий голос радиста центральной усадьбы. Он звал нас и повторял: «…если слышите: ваше сообщение вчера передал районному инспектору…»
— Что и требовалось доказать! — сказал я.
— Теперь этот трактор с дикарями поймают. Правда? — сказал сын.
— Конечно. С вертолета по зимней колее, как по цепи доберутся.
Спрятав рацию, мы пошли вниз.
— Какой кругом дым! — сказала жена. — И слышите, что творится в горах?
С вершин, чуть видных за мутной пеленой, по серым склонам текли вниз широкие белые шлейфы. Они рушились к подножиям гряд, и там образовалась белая непроницаемая стена. Из нее рядами выходили высокие стройные смерчи, шествовали в долину и опадали, но каждый продвигался на несколько шагов дальше.
— К нам шествует Ее Величество Пурга, — сказал я.
В горах висел низкий однотонный звук, его часто перекрывали всхлипы, пронзительные визги, стоны.
— Горы стали как живые, — встревоженно сказал сын.
— А природа не только живая, — сказала жена. — Я уверена, что у нее есть разум. Разве не так? Вот сейчас она оплакивает гибель Старого Вожака…
Мы пришли к нартам и стали рыть укрытие под обрывистым берегом. По кустам уже шарил ветер. Жена достала пакет и пошла собрать подмерзшую рыбу.
И тут мы услышали:
«Пи… Пи… Пи…»
— Ой, — испугалась жена.
Я оглянулся. Она смотрела вверх. Над нашими головами порхала птица. Несколько частых взмахов, крылышки сложены, полет по кривой вниз, снова взмахи и вверх, снова полет вниз.
«Пи… Пи… Пи…» — раздалось в кустах за палаткой, и оттуда серыми комочками порхнули вверх еще две птахи.
— Солнечные птицы! — прошептал сын.
Птахи своим волнообразным полетом сделали над нами несколько кругов, порхнули через речку и растаяли в быстро густевшей мгле. Но пока они кружились и позже, и когда уже растворились, мы все слышали: «Пи… Пи… Пи…»
Наконец голоса умолкли, почему-то стало жутко в наступившей тишине, и я опустился на снег. Тихо, не, говоря ни слова, стояли и смотрели вслед растаявшим крохотным созданиям жена и сын. В этот миг душой овладело смутное чувство. Мы слушали таинственные рассказы, собирались в путешествие, но в глубине сознания не верили до конца в то, что нам выпадет удел самим найти, увидеть живых Кайпчекальгын. И вот они своим неожиданным появлением убили все сомнения. Прилетели и словно прокричали с багрового, в желтых пятнах предпурговой сыпи, неба:
«Да, мы живем здесь, в нашей Нутэнут! Да, мы очень любим солнце, а сегодня тепло, и мы вышли повидаться с ним и спели прощальный гимн, потому что скоро оно исчезнет!»
Говорят же в народе — онемел от удивления или от страха. Молча мы поставили палатку, молча привязали ближе и накормили собак, забрались в дом и разожгли примус.
Пока жена готовила ужин, я лег, слушал шипение примуса, шорохи снега.
— А ты чего испугался? — шепотом спросил сын.
— А ты?
— Не зна-а-аю.
— Вот и я тоже.
Он помолчал, потом задумчиво, уже громче, протянул:
— Наве-е-ерно-ое, никто не пове-е-ерит…
Жена услышала и сказала:
— Да-а уж…
И тогда я понял, почему стало жутко: нас потрясла ответственность за увиденное. Время предположений, полумифических рассказов, диспутов на тему «есть или нет» кончилось. Наступило время точного факта: в декабре в одной из долин мы увидели трех птиц, о которых годами ходят упорные слухи, что они зимуют, не улетая и даже не откочевывая к югу, и большую часть времени проводят в спячке. Значит, надо сообщить орнитологам, надо привести их сюда. В общем, брать на себя ответственность за судьбу открытия. Ну, наверное, слишком громко — открытия? Тогда так — за судьбу необычного явления, не зарегистрированного в научной, литературе, которое мы наблюдали. За право на жизнь крохотного колечка в безмерной цепи живого… Гм… Колечко сие пока в нашем кармане, если подумать образно. Его еще надо вставить в официальную научную цепь, надеть, так сказать, на пальчик науки. Предстоит, судя по многим читаным описаниям, кропотливое и нервное занятие, попытки доказать, что «она вертится…». Но мы-то птиц видели и посему для собственной моральной поддержки можем твердо воскликнуть: «И все-таки она вертится!»
По крепкому верху палатки ударил ветер, завизжал растираемый в пыль снег.
— А прогноз-то? — воскликнул я. — То-то. Это, братцы, не ворожба. Прогноз — наука точная.
— Но и колдовство у мамики тоже получилось, — весело сказал сын. Мы испытали ужасные приключения: видели великую охоту могучей стаи…
— И великую жертву, — добавила жена.
— Да. И водяного красноглазика, и зимнего кречета, — продолжал сын. Но тут он остановился и все же понизил голос, когда произнес: — И солнечных птиц… — Он замолчал, а потом мечтательно добавил: — Хорошая страна. Тут, наверное, есть еще всякие тайны.
— Да весь белый свет сделан из сплошных тайн, — кивнула жена.
— Очень хороший этот белый свет, — сказал сын.
Рассказы
Дай нам волю
— Ноль восемьдесят шестой, отвечайте, — сказал Диспетчер.
— Слушаю, — отозвался Командир.
— Закончили работу у геологов?
— Да. Топаем домой.
— Тут телеграмма от колхозников, — помолчав, сказал Диспетчер. — Просят санрейс в верховья Пегтымеля, пастух в третьей бригаде заболел. Это от вас недалеко, почти по маршруту.
— Давай привязку, — сказал Командир.
— Нюансик есть, — сказал Диспетчер. — Синоптики наколдовали фронт с востока, вам навстречу. Со снегом. Ветер пятнадцать метров, порывы до двадцати пяти. Часа через два будет в вашем районе.
— Не пугай, — Командир усмехнулся. — Ведь знаешь, раз больной — полетим. Да и два часа — пропасть времени.
— Да, но нас уже прихватывает, — сказал Диспетчер. — Через полчаса порт закроем, только Як рейсовый с материка примем. По времени и вы бы успели, если без залета в бригаду…
— Ты чего говоришь? — спросил Командир недоумевающе.
— Да я о другом, — заторопился Диспетчер. — Радист как?.. Ну… Вывозить-то больного придется в соседний район, в Певек.
— А-а-а, — сообразил Командир и повернулся к люку, из которого торчала голова Радиста: — Ты как?
— Какой вопрос? — сказал Радист. — Только пусть там встретят. Ну, машину к трапу, вещички помогут…
— Радист у нас на высоте! — скаламбурил Штурман и показал большой палец. — Увидятся после пурги. Год ждали, а пару дней…
— Встречей сам займусь, — заверил Диспетчер. — Организую, как в лучших домах. Печь натоплю, водовозку поймаю, в лавку, если надо будет… И к самолету с машиной сам слетаю…
— Лады, — сказал Радист. — Приветы, конечно. Будь.
— Порядок, — подытожил Командир. — Давай координаты.
— Три яранги в среднем течении Быстрой, перед входом в Долину Озер, на берегу ручейка. Кроха ручеек, без имени-отчества.
— Знаю, бывал, бригадир там хитрый — мудрый сказочник Пынчек, — сказал Командир и кивнул Штурману: — Отметь. Все. — Он подождал, когда Диспетчер отключится, и принял решение: — Пойдем напрямую. Через эту… как ее… Ы-мыс-кыл… Язык сломаешь!
— …кын! — завершил Штурман, глядя на карту.
— Во! Там перевальчик удобный возле сопки с острой верхушкой. В два раза ближе, чем по долинам петлять.
Вертолет, завалившись набок, дрожа темно-зеленым корпусом, круто повернул вправо и взял курс на плававшую в желтых пластах воздуха лиловую цепочку гор.
— Крепись, старик! — подмигнул Штурман Радисту. — И главное — на крестины не забудь. Подсаженным отцом.
— Посаженым, — поправил Радист.
— О! — восхитился Штурман. — Родил дите и сразу все знает! Курсы при загсе окончил?
— Да бабуля Ленкина ей там разъясняет, кто есть кто, а она мне в посланиях.
— Значит, Святославом назвали? — спросил Командир.
— Решили там, — ответил Радист. — Без меня.
