так лежал, и думал, и слышал смех Марьи Петровны, и незаметно заснул, и потом целую неделю, когда ложился спать, думал всё то же самое. И когда наступила суббота, я вычистил ботинки и зубы, и взял свой перочинный ножик, и наточил его о плиту, потому что мало ли какую я палку себе вырежу, может быть, даже ореховую. А утром я встал раньше всех и оделся и стал ждать Марью Петровну. Папа, когда позавтракал и прочитал газеты, сказал:
— Пошли, Дениска, на Чистые, погуляем!
Но я ему сказал:
— Что ты, папа! А Марья Петровна? Она сейчас приедет за мной, и мы отправимся на Клязьму. Там собака и лодка. Я её должен подождать.
Папа помолчал, потом посмотрел на маму, потом пожал плечами и стал пить второй стакан чаю. А я быстро дозавтракал и вышел во двор. Я гулял у ворот, чтобы сразу увидеть Марью Петровну, когда она придёт. Но её что-то долго не было. Тогда ко мне подошёл Мишка, он сказал:
— Слазим на чердак! Посмотрим, родились голубята или нет…
— Понимаешь, не могу… Я на денёк в деревню уезжаю. Там собака есть и лодка. Сейчас за мной одна тётенька приедет, и мы поедем с ней на электричке.
Тогда Мишка сказал:
— Вот это да! А может, вы и меня захватите?
Я очень обрадовался, что Мишка тоже согласен ехать с нами, всё-таки мне с ним куда интереснее будет, чем только с одной Марьей Петровной. Я сказал:
— Какой может быть разговор! Конечно, мы тебя возьмём, с удовольствием! Марья Петровна добрая, чего ей стоит!
И мы стали вдвоём ждать с Мишкой. Мы вышли в переулок и долго стояли, и ждали, и когда появлялась какая-нибудь женщина, Мишка обязательно спрашивал:
— Эта?
И через минуту снова:
— Вон та?
Но это всё были незнакомые женщины, и нам стало скучно, и мы устали так долго ждать.
Мишка рассердился и сказал:
— Мне надоело!
И ушёл.
А я ждал. Я хотел её дождаться. Я ждал до самого обеда. Во время обеда папа опять сказал, как будто между прочим:
— Так идёшь на Чистые? Давай решай, а то мы с мамой пойдём в кино!
Я сказал:
— Я подожду. Ведь я обещал ей подождать. Не может она не прийти.
Но она не пришла. А я не был в этот день на Чистых прудах и не посмотрел на голубей, и папа, когда пришёл из кино, велел мне уходить от ворот. Он обнял меня за плечи и сказал, когда мы шли домой:
— Это всё ещё будет в твоей жизни. И трава, и речка, и лодка, и собака… Всё будет, держи нос повыше!
Но я, когда лёг спать, я всё равно стал думать про деревню, лодку и собачонку, только как будто я там не с Марьей Петровной гуляю, а с Мишкой и с папой или с Мишкой и мамой. И время потекло, оно проходило, и я почти совсем забыл про Марью Петровну, как вдруг однажды, пожалуйте! Дверь растворяется, и она входит собственной персоной. И серёжки в ушах звяк-звяк, и с мамой чмок-чмок, и на всю квартиру пахнет чем-то сухим и сладким, и все садятся за стол и начинают пить чай. Но я не вышел к Марье Петровне, я сидел за шкафом, потому что я сердился на Марью Петровну. А она сидела как ни в чём не бывало, вот что было удивительно! И когда она напилась своего любимого чаю, она вдруг ни с того ни с сего заглянула за шкаф и схватила меня за подбородок.
— Ты что такой угрюмый?
— Ничего, — сказал я.
— Давай вылезай, — сказала Марья Петровна.
— Мне и здесь хорошо! — сказал я.
Тогда она захохотала, и всё на ней брякало от смеха, а когда отсмеялась — сказала:
— А чего я тебе подарю…
Я сказал:
— Ничего не надо!
Она сказала:
— Саблю не надо?
Я сказал:
— Какую?
А она:
— Будёновскую. Настоящую. Кривую.
Вот это да! Я сказал:
— А у вас есть?
— Есть, — сказала она.
— А она вам не нужна? — спросил я,
— А зачем? Я женщина, военному делу не училась, зачем мне сабля? Лучше я тебе её подарю.
И было видно по ней, что ей нисколько не жаль сабли. Я даже поверил, что она и на самом деле добрая. Я сказал:
— А когда?
— Да завтра, — сказала она. — Вот завтра придёшь после школы, а сабля — здесь. Вот здесь, я её тебе прямо на кровать положу.
— Ну ладно, — сказал я и вылез из-за шкафа, и сел за стол, и тоже пил с ней чай, и проводил её до дверей, когда она уходила.
И на другой день в школе я еле досидел до конца уроков и побежал домой сломя голову. Я бежал и размахивал рукой — в ней у меня была невидимая сабля, и я рубил и колол фашистов, и защищал чёрных ребят в Алжире, и перерубил всех врагов Кубы. Я из них прямо капусты нарубил. Я бежал, а дома меня ждала сабля, настоящая будёновская сабля, и я знал, что, в случае чего, я сразу запишусь в добровольцы, и, раз у меня есть собственная сабля, меня обязательно примут. И тогда я поеду на Кубу, и Фидель Кастро сфотографируется со мной, и мы оба на фото будем храбрые и весёлые — я с саблей, а он с бородой. И, когда я вбежал в комнату, я сразу бросился к своей раскладушке. Сабли не было. Я посмотрел под подушку, пошарил под одеялом и заглянул под кровать. Сабли не было. Не было сабли. Марья Петровна не сдержала слова. И сабли не было нигде. И не могло быть.
Я подошёл к окну. Мама сказала:
— Может быть, она ещё придёт?
Но я сказал:
— Нет, мама, она не придёт. Я так и знал.
Мама сказала:
— Зачем же ты под раскладушку-то лазил?..
Я объяснил ей:
— Я подумал: а вдруг она была? Понимаешь? Вдруг. На этот раз.
Мама сказала:
— Понимаю. Иди поешь.
И она подошла ко мне. А я поел и снова встал у окна. Мне не хотелось идти во двор.
А когда пришёл папа, мама ему
