Светлане. Мать тогда его остановила:
— Не лезь к парню, — сказала она, — дай ему хоть опомниться, прийти в себя!
Я пришел в себя не сразу. Поцелуи меня опьянили. Я с трудом оторвался от Светланы. Она даже вынуждена была меня слегка оттолкнуть. Тут же мою руку ухватил Алексей. Затем я пожал заскорузлую руку Филиппа Григорьевича и после поздоровался с Марией Федоровной.
Автобус, развернувшись, ушел. А вещи остались лежать. Их было много. Я недоумевал, как все это мы потащим.
Отец предлагал мне свою служебную машину черную «Волгу». Зря, я отверг его помощь. Она была бы кстати.
За пять минут, ну чуть более, перед рейсовым автобусом ушел маршрутный — ему бы дождаться нас, так нет, а следующий — ожидать целый час, если не больше.
Я как самый крепкий и сильный взял на себя тяжелую ношу — огромный коленкоровый чемодан и направился в сторону дома. За мной поплелись Светлана, Алексей, Филипп Григорьевич и Мария Федоровна.
Мои цветы мешали девушке, и она часто останавливалась. Я, глядя, как она мучается, не выдержал и сказал:
— Да выброси ты их! Я тебе другие подарю.
— Ну, что ты Андрей! Я не могу — это твой первый букет мне, как жене. Он — дорог и я его донесу.
Мои новые родственники приехали среди бела дня. Солнце нещадно пекло и доставало нас. У всех по лицам катился пот. Особенно страдал Филипп Григорьевич, наверное, из-за того, что был человеком пьющим. Правда, в этот день он был как «стеклышко». Я знал, что мой отец не даст ему «высохнуть» и предложит выпить. Он был очень уж гостеприимным.
Мы несколько раз останавливались, отдыхали. Я жалел Светлану. Наша процессия была странной и возможно смешной со стороны. Я шел первым, за мной жена с двумя сумками, сшитыми из дешевого грубого материала, и букетом, затем Алексей, тоже не пустой, Филипп Григорьевич и замыкала строй — Мария Федоровна.
На нас смотрели редкие прохожие. Среди них попадались и знакомые. Я здоровался и как мог, отвечал на их реплики. В этой компании, я выглядел простачком. Но это от незнания существа всего происходящего. Однажды я об этом случае поведал своему другу Виктору:
— Андрей! — сказал он, — это как посмотреть. На самом деле все ведь не так. Ты сам добивался Светланы. Ты женился на ней. Возможно, ее отец и ухмылялся тому, как он ловко обвел тебя вокруг пальца, но на самом деле он помог тебе. Ты ему должен быть благодарен.
Да, это была сущая правда. Я представить себе не мог, сколько бы мне еще потребовалось времени, чтобы соединиться с девушкой. У нас все было на гране разрыва. И вдруг я муж, а она жена.
Улица, на которой я жил была новой. Она появилась на месте яблоневого сада. Он состарился и уже был не пригоден. Вначале был построен один дом, затем другой, и пошло. На ней ставили дома для элиты. Они больше походили на коттеджи. Филипп Григорьевич, когда увидел дом, в котором я жил так и сказал:
— Да, это не дом — это хоромы.
Он стоял в глубине двора в тени деревьев каштана, черемухи, яблонь, слив, вишен. Здание было шикарным, воздвигнуто из камня на четыре окна, крытое железом.
— Ну, вот мы и пришли, — сказал я, открыл калитку и вошел во двор. Все последовали за мной. Я поставил большой коленкоровый чемодан на ступени крыльца. Дверь тут же распахнулась, и на пороге показался отец. Он окинул нас всех своим взглядом, поприветствовал и принялся помогать, вносить вещи в дом.
— На пороге, — бросил он реплику, — знакомиться не будем! Заходите в дом.
— Хорошо-хорошо! — ответил ему Филипп Григорьевич.
Наш дом был прекрасен и внутри. Он имел прихожую, коридор, кухню, подсобное помещение и четыре светлых комнаты. В них стояла хорошая и современная по тем меркам мебель. Она была изготовлена из дерево стружечных плит, сокращенно ДСП. В то время такая мебель только входила в моду. У нас был даже телевизор — чудо современной техники. В доме мы пользовались тапочками, чего не было у Светланы.
Мой отец Николай Валентович по праву хозяина провел гостей в зал, представил им мою мать Любовь Ивановну и сам познакомился с Филиппом Григорьевичем и Марией Федоровной. Затем он усадил гостей на кожаный диван. Я и Светлана уселись рядом, на легкие венские стулья.
Я, при знакомстве Николая Валентовича с Филиппом Григорьевичем заметил, что напор отца Светланы несколько спал. Мой тесть разительно отличался от того мужчины, с которым я виделся в поселке. Рядом с моим родителем Филипп Григорьевич был, как колхозник рядом с председателем, как рабочий перед директором завода — он проигрывал. Мой отец красовался в черном шикарном шерстяном костюме. На нем была рубашка, галстук — все это отца возвышало. В своем, пахнущим нафталином одеянии, Филипп Григорьевич не котировался. Он долго мялся, и не знал, что сказать. Мне его даже стало жалко.
Но это его состояние было временным. Лишь только мой отец заметил на лацкане пиджака у Филиппа Григорьевича планку наград, не так давно был праздник — день Победы и мой тесть не успел, наверное, ее снять, так и красовался — все резко изменилось. Николай Валентович сам помог бывшему солдату восстановить утерянное равновесие.
Николай Валентович любил предаваться воспоминаниям о тяжелых годах войны, хотя на фронте побыл всего немного. Только в сорок третьем году он вырвался на передовую. Отца не отпускали из-за его должности — она была значимой. Николай Валентович работал заместителем директора завода, слился с ним и в тылу без него, ну никак нельзя было обойтись. Обошлись. Не зря говорят, что не заменимых людей, не бывает. Любого можно заменить.
— Ты, на каком фронте воевал? — спросил отец, обращаясь к нему на «ты». Он не хотел обижать свата — раз породнились, значит теперь свои, не чужие и «выкать» не следует.
— Я, на втором украинском! — сказал мой тесть.
— И я там же! — ответил мой родитель. — Может статься, что мы где-нибудь и встречались?
— Может-может! — ответил Филипп Григорьевич и продолжил:
— Был у меня один забавный случай в жизни. Тогда наша батарея, то продвигалась вперед, то отходила назад. Для выяснения обстановки я и еще один мой солдатик отправились за «языком». Здоровенного немца взяли, еле тащили, и представляешь, напоролись на одного своего. Он занимался отправкой какого-то заводика — задержался и оказался у фашистов в тылу. Обрадовался, что на своих напал. Чуть ли не руки нам целует. Ну, мы и
