Hic sunt dracones моих снов. Terra incognita моих мечтаний.
За размытой границей ойкумены, за цветной вьюгой, непроглядной мглой, состоящей из осколков моих грез.
Ее имя встречается на первых полосах газет и в колонках кроссвордов. На красочных афишах и в ресторанных меню. Она мелькает в чехарде киножурнала, предваряя очередную слезливую мелодраму или «круто сваренный» детектив.
Она есть.
Я ждал, что Лангедок встретит меня ленивым ярким солнцем, согревающим виноградники, кипарисы, черепичные крыши и плетеные кресла уличных кафе, играющим бликами на бирюзовой глади Средиземного моря – нежданно, и оттого тем более радостно выглядывающим из-за очередного поворота дороги…
Но я пропустил и сезон сбора винограда, и сезон сбора шампиньонов.
Теперь было время дождя.
Дождь-дождь-дождь. Его мелкие сердитые капли барабанили по лобовому стеклу такси, пасмурный водитель с обвислыми усами всю дорогу ворчал в такт им. Ругал дождь. Ругал Чужих, которые вредят туристическому бизнесу, переманивая богатых иностранцев в свои причудливые колонии. Ругал «месье Бушмин», единственную местную знаменитость, от которой столько ненужной шумихи и суеты. «Селебрити» предпочитали квартировать восточнее, в Сен-Тропе и Каннах. Но месье Бушмин превратил Ланс-дю-Руа в место паломничества для чудаков с деньгами и излишне развитой фантазией – со всего света.
В бушминской резиденции было шумно и многолюдно. Крытый дворик виллы, под черепичной крышей которого пряталась от дождя пестрая публика, напоминал деревенский рынок. Здесь выпивали и закусывали; гриль дымил, как набирающий ход паровоз, щекоча ноздри запахами копченостей. Праздная публика – в белых и полосатых теннисках и соломенных шляпах – с жадностью поглощала козий сыр и листья салата, мидий в беконе, ломала жадными пальцами багеты и бриоши, топила их в оливковом масле и виноградном уксусе…
Я разговорился с сухощавым старичком в светлом костюме и кепке блином. Он говорил по-русски в бесподобной «старорежимной» манере, сильно грассируя. У него были совершенно выдающихся размеров уши и нос и маленькие блестящие глазки-льдинки, которые так и впились в меня, едва я оказался в поле его зрения.
Узнав, что я работник ИТАР-ТАСС, сценарист кулинарного шоу (очередную корректировку «легенды» от Кожухова я заучивал уже в самолете), старичок в кепке потащил меня куда-то в глубь виллы, запутанными потайными ходами и галереями, заставленными вазами с розмарином.
Мы оказались на задах виллы. Дождевые капли барабанили по площадке для игры в петанк, разбегались кругами по заполняющему бассейн отражению непривычно хмурого южно-французского неба.
– Здесь, судагь, нам никто не помешает, – сказал старичок. – Сможем поговогить начистоту. Вы такой же жугнагист, как я пготник, вегно?
– Простите?
– Я вашего бгата чую за вегсту, молодой человек. Уж повегьте. Вы ведь из Контогы? Что вам тут понадобилось, к чегтовой матеги?!
– Месье Бушмин? – наконец-то дошло до меня. – А мне сказали, что вы в мастерской, работаете…
– Мне нынче не габотается. Ненавижу дождь. Дождь здесь большая гедкость. Вам надо было пгиезжать сюда летом… Не повегите, какая это кгасота… Но к чегту лигику! Пгошу вас уточнить цель вашего визита. В пготивном сгучае, боюсь, мне пгидется натгавить на вас своего готвейгега. Завегяю вас, это весьма злая и пгожогливая твагь.
– Охотно верю, месье Бушмин. Я здесь по частному делу.
– Вы думаете, я вам так пгосто повегю?
«Да пошел ты к черту, – со злостью подумал я, – мухомор старорежимный, у меня на все эти игры нет времени!»
– Я ищу девушку. Ее зовут Ульяна Подольская. Пару недель назад она приехала сюда из Германии…
Бушмин, не таясь, разглядывал меня своими глазками-льдинками. Изучал, будто ценный экземпляр бабочки, попавшейся ему в сачок.
В советской прессе писали, что он страстный энтомолог. Еще писали, что он буйнопомешанный алкоголик, склонный к половым излишествам и завербованный единовременно МИ6, ЦРУ и Моссад.
Наконец Бушмин закончил свои исследования:
– Я хочу показать вам кое-что, молодой человек. Идемте в дом.
На его творческую манеру, конечно, большое влияние оказали импрессионисты. Недаром он переехал из Союза именно сюда, во Францию.
Динамика штриха и яркость красок, сиюминутность впечатления…
Вот темная сказка русского леса – укутанный в снега ельник, алмазный блеск инея, дремлющие березы, проступающий сквозь серебряное кружево полный месяц…
А вот из холодной мглы, из дождливого морока подмосковной осени проступает одинокий созерцатель, кутающийся в пончо на дачной веранде, со стаканом в руке. Из-за багряно-золотого края леса надвигается армада свинцовых туч. Собака тыкается в ладонь хозяина носом, будто пытаясь приободрить его. В сухих чертах персонажа безошибочно узнается сам Ян-Сновидец…
А вот – что-то ностальгическое, яркое до боли в глазах – кудрявая зелень березняка мешается с черемуховой белизной, всё наполнено солнцем, кажется, сделай еще шаг – туда, за грань миров, за слой масла, преодолей твердое сопротивление холста, – и услышишь, как весело щелкают соловьи, почувствуешь на щеках тепло рассвета, на губах – сладость майской росы…
– Как вы это делаете? – прошептал я.
– Дальше, дальше, – он тянул меня в глубь мастерской.
Картины стояли в ряд – лицом к стене. Он принялся переворачивать их – одну за другой.
Я молча смотрел. Не мог вымолвить ни слова.
…Старинный городок, окруженный лесом. Дома – точно трухлявые пни, в которых проели многочисленные ходы трудолюбивые термиты. Дома-гнилушки. Над ними островерхая башня. Так и слышится – густое медное эхо колокола, отмеряющего счет дням такой краткой и хрупкой человечьей жизни.
…Гесперия – страна вечерней зари, где мешаются оттенки коралла и опала. Выступающая из причудливого танца облаков. Облака меняют форму, являя череду странных образов. Пугающих. Манящих. Гесперия – место, где начинает свой отсчет время. Куда влечет всех Избранных. Тех, кто обретается на дне, но тянется к свету…
«Да кто он такой вообще, этот Бушмин?!» – лихорадочно думал я.
Безумец, каким считают его на исторической родине?
Или на самом деле – скиталец по чужим мирам, как верят его многочисленные последователи?
Ян-Сноходец. Ян-Сновидец. Тот, что видел Яддит и сохранил рассудок. Тот, что вернулся из гурских областей целым. Одной ногой там, за гранью, другой здесь – в мире людей.
Тот, кем управляет Звездовей – он попытался изобразить его на очередной картине, – ветер звезд, играющий с осенними листьями. Подчиняющий себе дым камина, плетущий из него запутанную вязь своих бесконечных рукописей. Ветер, проходящий по траекториям планет, от яркой точки Фомальгаута, несущий поэтам и художникам тайны Югготских Грибов. Рассказывающий о цветах в сказочных садах Нитона. Он навевает сны. Он открывает правду.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
