рвом, под оскаленными зубьями решетки и вошли в полумрак и прохладу каменного зала, из него наверх вела крутая лестница, гудевшая отзвуками шагов. Но в круто сворачивающем коридоре наверху людей было уже меньше. Коридор вел во внутреннюю галерею, откуда открывался вид во двор, где какой-то сброд, верхом на конях под чепраками, орал и гонялся за черным страшилищем; я шел нерешительно, неведомо куда, окруженный одними и теми же людьми, которых начал уже различать. Где-то среди колонн мелькнули женщина и ее спутник. В нишах стен стояли пустые доспехи. В глубине открывалась окованная медными листами дверь исполинских размеров; мы вошли в комнату, обитую красной тканью, освещенную факелами, смолистый дым которых щекотал ноздри. За столами бражничала крикливая ватага не то пиратов, не то странствующих рыцарей; на вертелах, облизываемых огнем, поворачивались громадные куски мяса; багровый отсвет плясал по блестящим от пота лицам, обгладываемые кости трещали на зубах пирующих ратников, временами, вставая из-за стола, они проходили возле нас. В следующем зале несколько великанов играли в кегли, вместо шаров гоняя черепа; все это вместе показалось мне наивным, дешевым; я остановился возле играющих, которые были примерно моего роста, как вдруг кто-то сзади налетел на меня и вскрикнул от изумления. Я повернулся и увидел широко открытые глаза какого-то юноши. Он пробормотал извинение и быстро отошел, глуповато усмехаясь; только взгляд женщины, из-за которой я притащился во дворец этих дешевых чудес, объяснил мне, что произошло: парень принял меня за одного из призрачных участников пирушки.
Сам Мерлин встретил нас в отдельном крыле дворца, окруженный людьми в масках, которые молчаливо ассистировали ему. Но мне все это уже изрядно надоело, и я равнодушно взирал на то, как он демонстрировал свое чародейское искусство. Зрелище быстро закончилось; присутствующие уже начали расходиться, когда седоволосый величественный Мерлин преградил нам путь и молча указал на противоположную, обитую черным сукном дверь. Он пригласил туда только нас троих. Сам он не вошел внутрь. Мы очутились в небольшой, но очень высокой комнате с зеркалом во всю стену – от потолка до выложенного из черных и белых плит пола. Создавалось впечатление, что в увеличенной вдвое комнате находятся шесть человек, шесть фигур на каменной шахматной доске.
Мебели не было никакой – ничего, кроме высокой алебастровой урны с букетом цветов, походивших на орхидеи, только с очень большими бутонами. Каждый цветок был иного цвета. Мы остановились против зеркала.
Внезапно мое отражение посмотрело на меня. Это движение не было зеркальным повторением моего. Я не шевельнулся, а тот, в зеркале, огромный, плечистый, медленно посмотрел сначала на темноволосую женщину, потом на ее спутника. Все мы стояли неподвижно, и только отражения, ставшие каким-то непонятным образом самостоятельными, ожили и разыграли между собой молчаливую сцену.
Молодой человек в зеркале подошел к женщине, посмотрел ей в глаза, она отрицательно качнула головой. Потом взяла из белой вазы цветы и, перебрав их в пальцах, выбрала три – белый, желтый и черный. Белый протянула ему, а с двумя оставшимися подошла ко мне. Ко мне – в зеркале. Протянула оба цветка. Я взял черный. Тогда она вернулась на прежнее место, и все мы там, в отраженной комнате, застыли точно в таком же положении, в каком находились в действительности. Как только это произошло, цветы исчезли из рук наших двойников, и это было уже обычное, точно повторяющее все движения, зеркальное отражение.
Дверь в противоположной стене отворилась; по винтовой лестнице мы спустились вниз. Колонны, балкончики, своды незаметно перешли в белоснежные и серебряные пластиковые коридоры. Мы продолжали идти, ничего не говоря, не то порознь, не то вместе; эта ситуация все более тяготила меня, но что можно было поделать? Начать сакраментальную, в традициях прошлого века, церемонию знакомства?
Приглушенные звуки оркестра. Мы словно попали за кулисы невидимой сцены, в глубине несколько столиков с отодвинутыми креслами, женщина остановилась и спросила спутника:
– Ты не пойдешь потанцевать?
– Не хочется, – ответил он. Я в первый раз за все время услышал его голос.
Он был красив и в то же время проникнут безволием, непонятной ленью, как будто этого человека ничто на белом свете не интересовало. У него был прекрасный, почти девичий рот. Он взглянул на меня. Потом на нее. Стоял, смотрел и молчал.
– Ну, тогда иди, если хочешь… – сказала она.
Он раздвинул портьеру, служившую одной из стен, и вышел. Я шагнул за ним.
– Простите! – услышал я сзади.
Я остановился. За занавесом раздались аплодисменты.
– Присядем на минутку?
Я молча сел. В профиль она была великолепна.
– Я Аэн Аэнис.
– Эл Брегг.
Она казалась удивленной. Не моим именем. Оно ей ничего не говорило. Скорее всего тем, что я так равнодушно воспринял ее имя. Теперь я мог присмотреться к ней вблизи. Ее красота была совершенной и беспощадной. И спокойная властная небрежность движений тоже. Розово-серое, больше серое, чем розовое, платье создавало фон, на котором еще ослепительней белели лицо и руки.
– Я вам не нравлюсь? – спокойно спросила она.
Теперь уже пришла моя очередь удивляться.
– Я вас не знаю.
– Я Амман – из «Настоящих».
– Что это за «Настоящие»?
Ее взгляд с любопытством скользнул по мне.
– Вы не видели «Настоящих»?
– Я даже не знаю, что это такое.
– Откуда вы здесь взялись?
– Пришел из отеля.
– Ах вот как, из отеля?.. – В ее голосе чувствовалась явная ирония. – А можно узнать, где вы были до того, как попали в отель?
– Можно. Фомальгаут.
– Что это такое?
– Созвездие.
– Что?!
– Звездная система, двадцать три световых года отсюда.
Ее веки вздрогнули. Губы раскрылись. Она была великолепна.
– Астронавт?
– Да…
– Понимаю. Я реалистка, довольно известная.
Я помолчал. Музыка продолжала играть.
– Вы танцуете?
Я чуть не рассмеялся.
– То, что сейчас танцуют, – нет.
– Жаль. Но это поправимо. Почему вы это сделали?
– Что?
– Там, на мостике.
Я не сразу ответил:
– Это было… инстинктивно.
– Вы… уже бывали?
– В этой пироге? Нет.
– Нет?
– Нет.
Минута молчания. Ее глаза, только что зеленые, сделались почти черными.
– Только в очень старых фильмах можно увидеть нечто подобное… – сказала она почти лениво. – Этого никто не сможет сыграть. Не удается. Когда я увидела это, я подумала… что вы…
Я ждал.
– Могли бы. Потому что вы приняли это всерьез. Так?
– Не знаю. Возможно.
– Это ничего. Я знаю. Хотите? Я в хороших отношениях с Френетом. Может быть, вы не знаете, кто это? Я ему скажу… Это главный режиссер реалов. Если вы только захотите…
Я расхохотался. Она вздрогнула.
– Простите. Но – великие небеса, черные и голубые! – вы решили… ангажировать меня…
– Да.
Она не
