Семен Ребятников. Чего, Миш, там?
Михаил Суков. Полицаи. Много. Велят к окну не соваться.
Семен Ребятников. О-о! Значит, опять сечь станут.
Григорий Шевайтийский. Так я уж высечен. Федосей, нас же секли? Сколько прошло-то? Недавно как и секли.
Семен Ребятников. Тебе всё недавно. Рожь еще не собралась цвесть, как вас секли.
Федосей Авдеенок. Да, это верно.
Семен Ребятников. Ну, теперь, коль приехали полицаи сторожевать, значит, бить станут. Бить — вот что.
Григорий Шевайтийский. Так я ж битый. Нюра! Я ж битый, это ты, старик, тогда увернулся.
Семен Ребятников. Дурак, я за вас же хлопотал.
Григорий Шевайтийский. Э-эх!
Семен Ребятников. Ты рукой-то не махай! Как деревню окружили и погнали вас в овраг, я детей собирать. Я всех детей взял — и в контору. А капитан уж на лошади, собрался ехать, глядеть, как вас будут экзекуровать. Я к нему: господин начальник! А рядом Зубров на лошади. Спрашивает: «Чего тебе?». А я опять: «Господин начальник!» Он с лошади слез. Я говорю: «Господин начальник, у нас одиннадцать человек семьи». А он мне папироску. А я говорю: «Не курю перед смертью. Смерть, говорю, страшна». Он на Зуброва глядит. А я говорю: «Спросите хотя Зуброва, деревня наша тихая, которые в партизаны ушоци, дак мы не слыхали. Зря обижаете». А Зубров глаза выкатил и лошадью на меня: «Смотри, Ребятников, какую тревогу дал. Зачем в такие большие двери постучался? Зачем постучался?!» И лошадью на меня. И на детей… и на меня… на детей…
Федосей Авдеенок. А моему сыну тогда плечо пробило, так ОН, как собака, зализал. Я-то не видал. Меня-то секли.
Григорий Шевайтийский. Нюра! Нюра, скажи!
Клава. А как Тихона мово погнали, так я мыло спрятала. Думаю, помыться после когда.
Григорий Шевайтийский. Нюра!
Нюра Шевайтийская. Чего заладил?
Григорий Шевайтийский. Нюра, ты чего ж молчишь? Ты расскажи-то по порядку.
Нюра Шевайтийская. А-а! Давно б уж травой горькой заросло.
Григорий Шевайтийский. Положили нас двенадцать человек и как начали бить и всё в кровь, и в кровь, и в кровь… Я кричу Зуброву: «Ты бей, Василич, да оглядывайся!» А он зубы сцепил и мне под вздох! Я вспух, как мячик.
Клава. Перво, как вас согнали, я побегла, гляжу, а ОН на угорушке стоит. Весь в золотой одеже. На вас глядит и плачет.
Нюра Шевайтийская. И я-то все тоже на НЕГО глядела. А на одеже его бриллиантов — солнышко сверкает — глазам больно, — сверкает.
Клава. Не бриллианты-то, я ведь разглядела, я ведь-то знаю — слезы наши.
Музыка ближе, слышнее стала, особо скрипка звучит.
Иван Авдеенок. Это, кажись, жиды играют?
Музыка прерывается шумом, стуком лопат. Слышно, как откидывают землю.
Семен Ребятников, испуганно вскочив. Копают нас — вот что!
Все прислушиваются. Стук лопат совсем явственный.
Иван Авдеенок. Это как же теперь? Зарывать, что ль, станут нас?
Еремей Лысов. Да мы ж еще живы. Братец! Кидается к Ребятникову. Ты хотя б заступился.
Семен Ребятников. Может, им кого посечь надо? Так пускай посекут.
Григорий Шевайтийский. Тебя-то с Михайлом не секли. Вот идите.
Еремей Лысов кидается к Сукову. Михайло Суков, пощади, у меня ж дети.
Федосей Авдеенок. Что ж дети? У всех дети.
Клава. Пока Васта Трубкина тут, не закопают. Ей-Богу, не закопают. ОН-то не позволит.
Нюра Шевайтийская стучит кулаком. Неймется вам! Неймется вам! Ух, бессовестные!
Васта Трубкина. Чего это?
Она уже почти отсутствует, приготовилась идти.
Еремей Лысов. Вастушка, защити!
Михаил Суков, поднимаясь. Ладно. Пускай секут. Пошли, что ли, Семен?
Еремей Лысов. Михайло, ты грамотный. Читай псалом.
Михаил Суков, громко. «Бог нам прибежище и сила, скорый помощник в бедах. Посему не убоимся, хотя бы поколебалась земля и горы двигнулись в сердце морей…»
Васта Трубкина перебивает. Чего это?
Нюра Шевайтийская. Копают.
Теперь лопаты бьют уж почти из-под низу, стукаются об камень, что заложен в угол избы.
Васта Трубкина. Там же Ваня! Кричит. Ваня! Ванечка! Бросается к двери. Ее хочет остановить Михаил Суков. Ваня!
Раздается взрыв, часть стены рушится, Васта скрутилась, упала. И все отшарахнулись, прикрыли головы, руками схвативши. Опять заиграла музыка, и в проломе слышней.
В пролом глянули две рожи, на головах бараньи рога. Наряженные в тулупы, шерстью наружу. Лезут в пролом. Лезут рогатые, расстилают домотканый ковер, не так что большой.
ОН, брат Григория Шевайтийского, появляется в красной длинной рубахе, с цепью на шее, крестом, с железными веригами, волосы бриты, и все хватается за голову, хочет прикрыть ее. Где шапка моя? Я шапку потерял. Увидел Васту на полу, бросается к ней. Вастушка!
В избу валят полицаи с автоматами, за их спинами играет музыка.
Васта Трубкина, приподнялась, головой качает. Оглумило меня! Громом оглумило.
ОН, брат Григория Шевайтийского. Вастушка, если останешься живу, если уж после меня, так знай, я теперь не как брат его — показывает на Григория Шевайтийского, — я теперь опричь людей, я теперь наречен Марк Кляус — вот кто я. И вы все помните… Хватается за голову. Шапку потерял. Вастушка, идем отсюдова.
Васта Трубкина. Всё так и кругом…
Пробует подняться и опять садится. Морды рогатые подскакивают к ней, поднимают.
Васта Трубкина. Нет в моих ноженьках стояньица…
Идет к лавке, садится. И вдруг кидается, побегла, да рогатые схватили.
Васта Трубкина кричит. Ваня! Ваню-то убили! Он в ямке там лежал… Показывает на пролом. Пробует дышать, да не может. Последнее дите отобрали. Плачет. И что он? Кому помешал? В ямке-то за что? За каку таку вину? Поворачивается, обращается к Михаилу Сукову. Михайло, спроси ты их… Чего ж они меня не стукнули? Будьте вы прокляты!
Михаил Суков. Отведи глаза, Васта. Опомнись.
Марк Кляус. Дайте мне прикрыть голову.
Рогатые помощники, кривляясь, подают корчагу с пивом. Марк Кляус пробует надеть корчагу на голову, да пивом обливает рубаху.
Марк Кляус. Мала шапка. Бросает и разбивает корчагу. Полицаи смеются, пропускают вперед евреев — флейтиста и скрипача, а также еврейскую девочку в длинной рубашке.
Полицай. Танцуй… Полицаи смеются. Играть вашу, еврейскую.
Девочка испуганно жмется к музыкантам.
Полицай. Танцуй! Поднимает руку с вытянутым пальцем. Не будешь пиф-паф…
Музыканты играют. Девочка начинает медленно двигаться… Потом танцует уже с чувством. Полицаи хлопают в ладоши. Один из них, кривляясь, танцует на еврейский манер. Девочка бежит к Марку Кляусу, прячется за него.
Флейтист. Люди! Возьмите девочку. Оставьте ее у себя. У нее уже нет ни папочки, ни мамочки. Пускай она останется. Господин Кляус, скажите им.
Рогатые рожи отрывают девочку от Марка Кляуса. Полицаи смеются.
Марк Кляус. Ты не слушай! Не слушай их, Вастушка, смехи ихние. Вот евреев поубивали, а греха хотят поболе да поболе, чтоб и деткам малым страшно, чтоб один грех на все пути. Не убивают — нет! Не убивают — нет! Не убивают — нет! Не убивают, а красуются.
ОН подходит к Васте Трубкиной, хочет ее за руку взять. Васта отшатнулась.
Васта Трубкина. Кровища-то на тебе, о-о-о!
Марк Кляус, будто даже радостно. И верно, Васта, — и руци в крови. Да только ты расшей глаза! Расшей глаза, Васта. Чья кровь-то. Ихая и наша и всейная. Меня теперь так и окатыват — так и окатыват. Гляди — показывает на Михаила Сукова — он силен. А и Михаиле Суков не опружит — э-о! Один я за всех! Всяка капля крови на мне тягой виснет.
Григорий Шевайтийский. Вызволи нас, братеня.
Марк Кляус смотрит, а точно не видит. Брат я тебе, да не брат. Реку так: свидетель аз, грешный Марк Кляус. Гора высока. И псам — показывает на полицаев — не уцепить зубом. Боящиеся да прислонятся. А эти — показывает опять на полицаев — зрят, да Господь им глаза отводит. В аду гореть будут, страх объемлет их и вечная мука. Поворачивается к Васте. Вдова ты моя дорогая, колосок в поле, звездочка утрення, аз молюсь о тебе. Прости мя, окаянного.
