— Нормально, — «контактер» выдохнул, убрал проволочки и только тогда посмотрел на меня. — Фон ровный, опасности нет.
— Вот и отлично, — улыбнулся я, пристраиваясь на краю койки.
Есть было жутко неудобно, потому что не было столика — вместо него приходилось использовать прикроватную тумбочку. Вообще-то, конечно, в отделении столовая есть, но нас пока держат на строгом режиме. Надеюсь, что это ненадолго.
За завтраком все молчали. То ли не хотели провоцировать Растоскуева, то ли просто пребывали в задумчивости. А потом стало не до разговоров — начался обход, и наша палата как раз была первой на очереди. Осматривал доктор Полуян, улыбчивый армянин, который сыпал остротами, пытаясь разрядить обстановку в нашем временном пристанище. Иногда получалось смешно, иногда не очень, вот только обход в итоге пролетел быстро. Как и весь оставшийся день, занятый обследованиями и процедурами.
А еще выяснилось, что надышаться дымом — это не простуду словить. Это я поначалу бодрился, потому что не сталкивался никогда. На самом же деле все перерывы между нехитрыми больничными делами я в основном валялся на койке, ощущая себя грузчиком после тройной смены. Видимо, организм получил какой-то толчок на нервах, из-за чего я и прыгал как козел, после чего силы окончательно покинули мое тело. И вот тут мне стало немного страшно.
Еще вчера я был здоровым сорокалетним мужиком, тренированным и активным. Ходил в качалку, бегал по несколько километров, примеривался к лыжам. И вот вдруг одно внеплановое происшествие, которое откинуло меня даже не к прежнему обрюзгшему Кашеварову… Нет, я словно бы постарел лет на тридцать! Какое же это отвратительное ощущение, когда ты заправляешь постель, потея и шумно дыша. В висках ломит, в глазах режет, растрескавшиеся губы слипаются. И сердце колотится так, будто в желудке плещется литр крепкого вьетнамского кофе, а ты крутишь «солнышко» на турнике.
— Это нормально, Евгений Семенович, — успокаивал меня Полуян. — Сегодня чувствуете, что вам семьдесят, а после выписки снова забегаете, как задорный вьюноша! В больнице, знаете ли, и стены помогают!
Потом доктор узнал, что моя невеста — Аглая Ямпольская, и тут же заверил, что «такая женщина одним своим существованием за неделю на ноги поставит». А то и дней за пять. Оказалось, что они с Полуяном вместе учились в калининском меде, чему я на самом деле не удивился, зная о тесности врачебного сообщества. И по теплой грустинке в глазах Гагика Саркисовича понял, что он в молодости испытывал к Аглае недюжинную симпатию.
Сама она ко мне забежала после рабочей смены, вызывав в нашей мужской палате долгожданное оживление — от ворчания Растоскуева уже впору вешаться было, но тут и его проняло. Прилизал редкие волосы, поправил больничную пижаму и сделал вид, будто читает газету. И только Вася Котиков молча лежал на боку, лишь изредка реагируя на какие-то наши реплики. Я его понимал — Зоя тоже пострадала и лежала в женской палате, увидеться они не могли, потому что его девушка еще больше нуждалась в покое. От этого поэт-комсомолец грустил.
Откровенно говоря, ко всем нам никого не пускали, это Аглая лишь ненадолго воспользовалась своим белым халатом. И быстро ушла из соображений деликатности, хотя за ее напускной строгостью было видно, что она не против остаться подольше. Но мы оба с ней понимали, что так было бы неправильно.
* * *
— Я вот все думаю, кто же это сделал? — Котиков в очередной раз задал вопрос, который волновал всех.
— Известно кто, — фыркнул Растоскуев. — Тот, кто присутствовал на этом вашем собрании. Окна были закрыты, дверь тоже. Не из воздуха же эта дымовая шашка образовалась.
— Милиция придерживается той же версии, — кивнул я. — Только легче от этого не становится.
Наступила суббота, сумбур первого больничного дня остался позади, и мы могли спокойно предаться разговорам. А еще — чтению свежего выпуска вечерки, который нам принесли перед завтраком. Молодец Виталий Николаевич, сразу понял, что мне даже в больничной палате важно следить за процессом, и прислал несколько экземпляров с водителем.
А еще он правильно сделал, что дал новость об атаке на дискуссионный клуб. Хоть это и было не в формате вечерки, но оказалось уместно. Во-первых, объясняло сумбур в полосах, подготовленных в жуткой спешке, а во-вторых, еще сильнее привлекало внимание к нашей деятельности. Возможно, для кого-то не из профессии это звучит цинично, но журналисты способны любую ситуацию обернуть себе на пользу. Да, что-то человеческое уходит порой на второй план, и вперед вырывается сухой расчет. Подобный подход нас роднит с врачами, которые также отставляют в сторону сантименты, когда нужно решить задачу.
— Зато, я смотрю, в газете вы не чураетесь громких обвинений! — возмущенно воскликнул депутат, который, по всей видимости, как раз тоже читал заметку об инциденте.
— Вы о чем? — я спокойно повернулся к нему.
— Ну, вот же! — не унимался Растоскуев. — Я зачитаю. «Несмотря на провокации тех, кому явно стоит поперек горла наш клуб…» Вы слышите? Так, дальше. «Мы решительно осуждаем любые противоправные действия, особенно когда они несут угрозу жизни и здоровью людей. Более того, если их причина — нежелание слышать правду».
— И что? — я действительно не понимал, какую крамолу нашел в этих словах Игнатий Захарович.
— Где тут обвинения? — поддержал меня Вася Котиков. — И в адрес кого?
— Ну, как же! — депутат кипятился так громко, что к нам даже заглянула медсестра, сделала замечание. — Кому же, интересно, поперек горла ваш клуб? Сразу понятно! Прогрессивной общественности!
— Что вы несете? — вдруг усмехнулся Варсонофий. — В огороде лебеда, а в Киеве дядька!..
— При чем тут Киев? — Растоскуев скривил губы. — Это вы непонятно о чем болтаете. А я говорю, что здесь грязный неприкрытый намек на городских патриотов, на тех, кому чужды все эти ваши диссидентствующие посиделки! Я еще удивлен, что вы прямо не назвали комитет государственной безопасности!
— Игнатий Захарович, может, медсестру вызвать? — неожиданно обратился к нему обычно тихий Сеславинский. — Даст вам пустырника или валерьянки…
— Вы на что намекаете? — грозно засверкал очами депутат. — Я абсолютно спокоен! Просто я возмущен!
— Мы все возмущены, товарищ Растоскуев, — в горячке спора мы даже не заметили, как открылась дверь, и в палату вошел Краюхин. — Не помешаю?
Гонора у депутата сразу же поубавилось, и он резко сменил тон.
— Что вы, Анатолий Петрович!..
— А я не у вас спрашиваю, — отрезал первый секретарь. — Евгений Семенович, позволите пригласить вас прогуляться по коридору?
Слабость жуткая, но просто так Анатолий Петрович меня бы с больничной койки не поднял. Значит, действительно что-то срочное. А еще такое, чего, по всей видимости, не нужно знать остальным. Даже Васе Котикову, преданному комсомольцу. У меня тревожно заныло в груди.
— Конечно, — кивнул я. — Если вас не смущает мой непрезентабельный вид…
Я ловко, как мне показалось, соскочил на пол, приземлившись ногами точно в шлепанцы. И тут же почувствовал, что даже подобная ерунда для меня сродни акробатическим трюкам. Краюхин вышел, я проследовал за ним, спиной чувствуя любопытные взгляды.
— Ты извини, Женя, я с пустыми руками, — начал было извиняться первый секретарь, но я его прервал.
— Пустяки, Анатолий Петрович. Я и без мандаринов поправлюсь, мне важнее внимание… Вот только я же правильно думаю, что вы не с хорошими новостями?
Мы дошли до пустой столовой, где можно было спокойно сесть и поговорить. В рекреации с телевизором постоянно ошивались скучающие пациенты, и подслушать разговор первого лица района с редактором газеты кто-то мог даже случайно. Да и специально тоже: интересно ведь, людей тут можно понять. Одно дело телевизор и совсем другое — живые партийные бонзы…
А здесь до обеда еще далеко и поэтому пусто: пациентов нет, никого из работников тоже. Это же только раздача, готовят в другом месте, сюда же только приносят аккурат ко времени приема пищи. Так что мы с Краюхиным присели за столик поближе к окну, я бросил быстрый взгляд на стену со стендами о вреде курения с алкоголизмом и больничным меню.
