балета Бальсиса еще целый час, а Сима старательно отрабатывала свою произвольную программу. Наконец она умчалась под душ, оставив Риту в задумчивости перед пианино.
— Что ты скажешь о моей программе? — спросила Сима, причесывая свои густые волосы.
— Знаешь, все хорошо. Но… — Рита подумала, собираясь с мыслями, — я бы искала что-то другое. Тут нет завершения, последнего взлета, какого-то отчаянного накала, ну того, чем бы должна закончиться композиция, идущая так сильно. Я бы даже сказала, что она чуть холодновата для тебя. Впрочем, может быть… — Рита умолкла.
— Что — может быть? Я сама кажусь тебе холодноватой?
— Иногда. Но и как-то странно: где бы женщине надо быть пылкой — ты спокойна, а порой проявляешь прямо яростный темперамент.
— О, интересно! А ведь ты, наверно, права, — ответила Сима, садясь на край дивана. — Мне почему-то всегда думалось, что любовь сильных и здоровых людей должна быть легка и светла. В ней ничего не искажается и не подавляется. А если проходит, то тоже без «самораздирательства», без мрака и безысходности. У меня так и получалось — проходило легче, чем у других людей. Но не потому, что я прыгала по верхушкам.
— Не потому, — согласилась Рита. — Я тебя достаточно знаю, чтобы не сделать предположения, какое, наверное, пришло бы некоторым в голову. Если у тебя разные интересы, если захватывает работа, тогда понятно, что ты не та женщина, у которой один свет в окошке — ее любовь.
— Может быть. Всегда бывало так: горько, печально, тяжело, и в то же время где-то в глубине таится уже какое-то облегчение: вот все кончилось, и стало по крайней мере ясно.
— И одиноко и пусто.
— Да. Вот этот страх одиночества, по-моему, самый сильный у нас, женщин. Сколько хороших девушек поспешили из-за него выскочить замуж за первого попавшегося и до сих пор расплачиваются за эту поспешность. Одиночество пугает, как представишь себя больной, пожилой… Да, этот страх всосан с молоком матери, он идет от старой деревенской жизни, когда действительно одинокой женщине предстояла нищета, горькая жизнь. Не то теперь. Женщина умеет заработать свой хлеб не хуже мужчины, вокруг нее много людей, она всегда может найти себе дело и в старости. — И Сима потянулась, унесшись мыслями к событиям позавчерашнего дня, пока Рита не встряхнула ее за плечо.
— Что с тобой, о несчастная? Ох, халиф, уж не влюбился ли ты в какую-нибудь рабыню из далекой страны?
— Нет, я лишь подружился. Она во-от такого роста.
— Что-то новое, Сима! Ты веришь в дружбу между мужчиной и женщиной?
— Как хочется верить! Иногда мне кажется, что мы, современные люди, еще не доросли до этого. Во всяком случае, двое хороших мужчин говорили мне о дружбе, а кончили… Один подолгу объяснял, что он тоскует без женщины-друга, что сейчас совсем прекратилась дружба между мужчиной и женщиной из-за засилья мещанства, что было бы так замечательно дружить без обязательного требования любви, от которой он устал. Но ничего не вышло!
— Может, вышло бы, будь ты похуже?
— Не знаю. Но уверена: в дружбе не так, как в любви, дружба требует обязательной взаимности. И равенства во что бы то ни стало. Но не в смысле одинаковости. Понимаешь?
— Конечно, и, думается, ты права, Сима. Но расскажи о рабыне халифа.
— Я люблю таких людей за то, что они работники в полном смысле этого слова!
— Как мой отец и мама! — воскликнула Рита. — Мама говорит, что никогда не устает, если ей что-либо интересно или нужно позарез.
— Мне надоели люди, считающие, что они все уже сделали для семьи, государства и себя. Часто это скрытые бездельники…
— Сколько же все-таки лет рабыне?
— Она не очень молода, честно говоря, много меня старше.
— Не знаю, не знаю, — неодобрительно покачала головой Рита.
— Ты выглядишь разочарованной. Что тебе не нравится?
— Я могу поклясться, что ты увлечена, Сима. Но мне всегда думалось, что у тебя появится такой настоящий, достойный тебя и ты станешь для него богиней, зажигающей его, он должен дрожать от желания и нетерпения. И он будет фантазер, неистощимый на выдумки и неутомимый в старании выразить свою любовь, восхищение. А пожилой… Я понимаю: знание, опыт жизни, чуткое понимание, все эти рассказы о пережитом… И все это ничего не стоит перед большой и юной любовью.
— Ты забываешь, что я уж не юна сама, и потом… все это уже было у меня. И если б ты знала, как быстро исчезает новизна, если нет обоюдного понимания пути, я не знаю, как лучше сказать. И конечно, мне нужно, чтоб был у обоих интерес ко многому, а у него еще знание.
— Я жду другого. Пусть он будет весь в мечтах обо мне, пусть будет восхищаться мной и ревновать, пусть даже будет какая-то доля мужской свирепости, чтобы я чувствовала себя сразу и богиней, и покорной невольницей!
— Ой, это кончится плохо, Рита! Времена корсаров и рыцарей миновали. Твой партнер в жизни будет скорее всего следить, как бы ты не заставила его делать больше, чем делаешь сама.
— Не смейся, халиф, я совершенно серьезна. Не выйдет, то обрету опять свободу.
— Свобода возможна лишь при условии большого одиночества, это люди часто не понимают, и ты тоже. Лучше будем пить чай. И что за дело к халифу?
Рита рассказала о происшествии, взволновавшем всех ее учениц в общежитии. Одна из работниц, юная, хрупкая, беленькая девушка, Надя, полюбила молодого, только что «испеченного» летчика, статного и самоуверенного. Ни у кого из них не было комнаты, поэтому подруги, потеснившись, выделили для молодоженов небольшую комнату в общежитии на время, пока они найдут себе пристанище. Ночью подруги Нади, еще занятые уборкой после свадебного пиршества, стали свидетелями мерзкой сцены. Дверь из комнаты молодых распахнулась. Летчик, кое-как одетый, с чемоданом в руке, обернулся на пороге, выругавшись. Его молодая жена, рыдая, цеплялась за рукав разъяренного мужа и, грубо отброшенная, упала на колени. «Проститутка!» — заорал летчик и выскочил из
