Гадатель Даразу Коивоги из деревни Лнорэзиа, ио своему могуществу почти равный Зэзэ, руководит интригами, которые во имя закона предков плетут против нас. По зрелом размышлении Зэзэ и Вуане решили, что было бы тактически правильным встретиться с ним лицом к лицу.
Мы вышли из Тувелеу очень рано и уже прошли несколько деревенек.
— Стойте, — вдруг говорит нам повелительным тоном Вуане, — У Даразу ость дышащий гри-гри. Я должен вымыть вам лица магической водой, иначе вы не сможете ничего сделать.
Мы выполняем этот обряд. Немного погодя мы приходим в Анорэзиа. Деревня наполовину пуста. Высокая трава покрыла сплошь каменистую почву вокруг полуразрушенных хижин с провалившимися крышами.
Как всегда, в середине дня жители работают на своих полях, и все кажется вымершим. Наконец нам удается найти какого-то старика, и он показывает, где живет гадатель.
Даразу — жирный великан с хитрыми глазками.
Своим луноподобным лицом, тремя косами на бритом черепе (по старинной моде тома) он напоминает скорее азиата, чем африканца. Он отказывается разговаривать с нами без старшины деревни и шлет за ним в поле гонца. В ожидании великий шарлатан ведет нас в пустую хижину, садится напротив. Две его жены приносят нам калебасы со сведшей водой.
Вуане страшно вращает глазами и делает нам знак ничего не принимать. Но мы, все четверо, пьем, чтобы доказать паше доверие к Даразу. Затем мы долго неподвижно стоим перед гадателем, который даже не открывает рта.
Наконец приходит старшина деревни, сопровождаемый всеми старейшинами. Они окружают нас.
Вуане передает мою просьбу:
— Я хочу говорить только с Даразу или при старшине, если он на этом настаивает.
Старейшины растеряны. Споры у тома решаются большей частью силой, а мы — враги, но они убеждаются, что у нас нет оружия и что они ничем не рискуют.
После долгих колебаний Даразу решается и ведет нас на маленькую лужайку за пределами деревни. Я привожу ему по порядку все аргументы, которыми уже удалось убедить других знахарей. Чтобы но смотреть на меня, Даразу сидит рядом со мной, полуприкрыв глаза, наклонив голову, и веточкой что-то чертит на песке. Я сразу понимаю, что Даразу никогда не станет нашим союзником. В его глазах Зэзэ совершил непоправимую ошибку, заслуживающую примерной кары. Кроме того, он весьма заинтересован в том, чтобы занять место Зэзэ.
— Я не прошу тебя помочь пам, — говорю я наконец, — но просто ничего не делай против нас.
Даразу отвечает не сразу. На его губах появляется саркастическая улыбка. Сидящий напротив Жан с трудом сдерживает раздражение.
Наконец Даразу поднимает голову и излагает свою точку зрения. Он уверяет, что питает к нам самые добрые чувства, и утверждает, что обязательно пришел бы на церемонию в Тувелеу, если бы старшина его деревни разрешил. К несчастью, никто его не предупредил. Мы знаем, что он врет, так как видели его в Доэзиа. Он продолжает, и мы узнаем, что он якобы совершенно не против того, чтобы мы знали тайны леса, но он не хочет сам открывать их нам.
— Я слишком боюсь смерти.
Он явно хитрит. Мы ничего не сможем от него добиться, настаивать бесполезно. Сидящий рядом с ним старшина деревни, с тусклым взглядом, отвислой губой и подобострастным выражением лица, подтверждает слова Даразу бесцветными «эгов».
Смысл всей этой истории ускользает от него, это ясно, и он ограничивается тем, что механически поддакивает Даразу.
— Я ничего не буду делать против вас, — повторяет в последний раз великий шарлатан.
Ему хочется одного: чтобы мы ушли. Свидание закончилось неудачей. После обычных формул вежливости мы расстаемся. На обратном пути я догоняю Вуане, который с мрачным видом идет впереди нас по тропе, и делюсь с ним своим разочарованием.
— Люди из Анорэзиа очень хитры, — наставительно говорит Вуане. — Они назвали старшиной самого большого идиота. Поэтому, когда кантональный вождь дает приказ, который им неприятен, они ничего не делают, а потом говорят, что старшина не умеет управлять. Но когда старшину хотят заменить, они не соглашаются.
7
По четвергам один из нас ездит в Масента за почтой, пользуясь грузовиком местного торговца, отправляющегося на рынок за припасами. Сегодня моя очередь, но на этот раз Жан сопровождает меня. Судя по последним письмам из Парижа, полученным дней пятнадцать назад, у него должен вот-вот родиться сын. Речь, конечно, может идти только о сыне. И едва грузовик сбрасывает нас на рыночной площади, Жан, увлекая меня за собой, огромными шагами спешит в почтовую контору.
Разборка вчерашней почты еще не кончилась, и Жан в нетерпении поносит почтовые власти Франции и Африки и обвиняет в разгильдяйстве служащих местной конторы, хотя они буквально из кожи лезут вон, чтобы ого удовлетворить. Наконец, перерыв по нескольку раз мешки с почтой и даже бандероли с газетами, они, широко улыбаясь, протягивают Жану телеграмму недельной давности. Жан бледнеет, лихорадочно вскрывает депешу, тут же, взбешенный, кладет ее в карман и, к великому разочарованию почтовиков, выходит, не говоря ни слова. Я благодарю служащих от его имени и догоняю Жана. Он смотрит прямо перед собой.
— Девочка, — говорит он. — И, как будто этого мало, они назвали ее Виржинией!
Я чувствую, что в этом «они» Жан объединяет все человечество. Это оно виновато в том, что у него родилась девочка и что ее назвали романтическим именем, которое кажется ему смешным!
Я ему рассказываю, что сам пережил подобное испытание во время экспедиции по Ориноко и Амазонке, и стараюсь убедить его, что люди ко всему привыкают.
Несколько наших друзей-европейцев, живущих в Масента, думали утешить Жана хорошей выпивкой, но добиваются лишь того, что мы опаздываем на обратный грузовик. Вечером они затягивают нас в кино на вольном воздухе.
На краю деревни, между двумя кусками брезента, прикрепленного к колышкам, маленький 16-миллиметровый аппарат отбрасывает весьма туманное изображение на кое-как натянутую простыню. Рокот динамо иногда заглушает голоса артистов и дребезжащие звуки музыки. Простые скамейки, переполненные зрителями, пошатываются на неровном земляном полу.
Публика состоит в большинстве из африканцев, которые, смотря документальный фильм о работах Пастера, со страстным интересом следят за борьбой между бациллами и микробами, подбадривая противников громкими выкриками. Фильм о кетче [32] не вызвал бы большего энтузиазма. После первой части программы последовал без перерыва старинный водевиль, перипетии которого остались непонятными даже для нас.
