Вода в ванне была горячей и шелковой от мягкого ароматного мыла. Слова Лаоклейна оказались пророческими. Все ее усилия смыть следы ночи были напрасными, как он и говорил. Не потому, что боль между ног напоминала ей о случившемся, а из-за ее собственного смущения. Мягкая губка не могла его стереть, ополоснувшись, от него не освободишься.
У девушки, которую приставили к Даре во время купания, были большие любопытные глаза. Она слишком много болтала. Дара отослала ее, сказав, что не нуждается в ней. И хотя девушка вызвала у нее возмущение, не она была причиной гнева Дары. Лаоклейн, вот кого она пыталась ненавидеть, а к себе она чувствовала только презрение. Она даже не могла быть правдивой сама с собой. Она желала его, когда он пришел к ней в комнату, и позднее он сказал правду, бороться было уже поздно.
Лета была, как обычно, спокойна, когда вернулась в покои Лаоклейна и принесла свежую одежду для Дары. Она старалась говорить ровным тоном:
– Лаоклейн приказал узнать, нужна ли я тебе?
Дара побледнела, а потом помрачнела и сказала:
– Я ему не жена, а ты мне не служанка! Я все еще пленница. Не делай мой стыд больше, чем он есть!
Видя волнение Дары, Лета успокоилась. Она не ожидала его. Надменность, возможно, пренебрежение, но только не это несчастное осуждение самой себя. И уж это, наверное, было реакцией девушки на отношение к ней Лаоклейна. Служанка проявила к ней больше симпатии.
– Уже поздно, а ты еще не ела. Со стола убрали, но у поварихи найдется что-нибудь для тебя. Она обрадуется, когда узнает, что ты поела, ведь ты такая худая.
То, как Дара держала свои плечи, говорило об ее унынии. Застегивая крючки на корсаже, она ответила на предложение Леты:
– Я не голодна сейчас, может быть, позднее поем.
Лета наблюдала, как Дара неохотно приложила расческу к копне своих волос.
– Если я тебе понадоблюсь, я в своей комнате. Мне нужно кое-что поштопать. Лаоклейна не будет в замке допоздна.
Дара покраснела:
– Меня не волнует, где находится лорд Атдаир.
Она последовала за Летой из комнаты, поворачивая к лестнице, чувствуя отчаяние, но оно было недолгим. Лета, конечно, попридержала свой язык, чего было нельзя сказать о молодой девушке, которая присутствовала во время ее купания. Злоба Дункана – вот что разогнало усталость Дары.
Зал был пуст, только старый глава рода сидел за столом. Он точил тяжелый плоский клинок. Когда она вошла, он медленно улыбнулся. Это был первый намек на то, что события прошлой ночи не были секретом.
Его тон был более чем обычен.
– Руод пользовался моим оружием из-за его крепости и остроты. Может быть, именно этот клинок вонзился в твоего брата – убийцу, и, может быть, он станет свидетелем смерти еще одного твоего брата. – Он усмехнулся, видя ее холодный взгляд. – Да! А возможно, теперь тебе все равно. Теперь, когда мой сын нашел к тебе дорожку!
Ее глаза вспыхнули:
– Ты сам не знаешь, что говоришь, старик, но твоя подлость должна найти другую жертву. Я не желаю слушать тебя!
Ее юбки красиво качнулись, когда она повернулась и пошла прочь. Ей вслед раздалось его хихиканье. Двор был покрыт льдом даже на солнце. Но в конюшне было жарко от ее обитателей с горячей кровью, в теплых попонах. Она нашла стройную гнедую лошадь, которую Лаоклейн выбрал для нее во время двух поездок, когда ей было разрешено покинуть Атдаир. Лошадь, узнав Дару, дышала ей в лицо, затем ткнулась головой ей в плечи.
У Дары ком встал в горле, слезы застилали глаза. Как проста преданность лошади, и как сложна ее собственная. Бранн отдал бы свою душу, чтобы освободить ее от мужчины, от которого теперь она не может убежать, каким бы большим ни было расстояние между ними. Она связана узами, от которых не может отказаться. Жаль, что ее не заточили в ужасные камеры под замком, жаль, что она дала такое обещание Лаоклейну, которое позволило ей быть настолько свободной. Они никогда не смогут встретиться, говорить или даже пройти мимо друг друга, не вспоминая того, что сейчас иссушало ее душу.
Лошадь начала в нетерпении двигаться. Дара смахнула слезы, которые капали сами по себе. В темноте конюшни, когда ее никто не видел, Дара с вызовом расправила плечи. Она не будет жалеть себя и никому не позволит даже подумать об этом.
Она ушла из конюшни с высоко поднятой головой, держа спину прямо. Но был страх перед следующей встречей с Лаоклейном. Она не отрицала этого. Его отсутствие в течение дня дало передышку, а когда он вернулся, он сразу же пошел к себе в комнату. Ему принесли ужин, а позднее приготовили ванну.
В зале за ужином Дункан спросил Лету о Лаоклейне. Она пожала плечами и сказала:
– Он за своим столом, весь вечер за ним сидит. Ему следует взять человека, который занялся бы его письмами и счетами, но ты же знаешь, он этого не сделает. Теперь нужно быть очень внимательным, держать все в секрете. Война вынудила к этому, и все эти годы он доверяет лишь немногим.
– Его недоверие не имеет ничего общего с войной и политикой. Он всегда был скрытным, даже мальчишкой. Когда я хотел узнать его намерения, то вынужден был выбивать их из него силой.
Дара смотрела на Дункана с отвращением. Она не сомневалась, что он всегда был способен на величайшие жестокости. Похоже, что его сыновья в юности знали силу своего отца куда лучше, чем его любовь. По воле судьбы он жил на щедрость сына, у которого были все основания ненавидеть его. Думал ли он о поворотах судьбы, когда часами смотрел на огонь в камине и пил кружками вино?
В отсутствие Лаоклейна ужин не был тяжелым испытанием, к которому Дара готовилась. На насмешки Дункана можно было не обращать внимания, можно было даже на них ответить, а радость Кинары по поводу бесчестия другого человека была больше жалкой, чем обидной. Мужчины относились к ней не с меньшим уважением, хотя всем стало известно, что Лаоклейн добился своего. Они всегда были сдержанны, немногие решались говорить с ней. Сейчас все было по-прежнему.
Дара засиделась в зале и была благодарна, что ей не пришлось быть наедине со своими переживаниями, которые, не переставая, мучили бы ее. Ей хотелось снова пережить те ласки, которые лишили ее девственности, и это желание очень скоро стало болью, которая смущала и унижала. Непристойные песни и шутки шотландцев едва ли были приятным развлечением, и все же она боялась возвращаться к себе в комнату. Но, в конце концов, вечер закончился, и мужчины, все как один, ушли. Когда Дара уходила из зала, там оставался только Дункан, да служанки, убиравшие вокруг него.
Даре не нужна была свеча, чтобы освещать путь – Лета еще не погасила факелы. Она вошла в комнату и остановилась как вкопанная. В комнате было холодно и темно. Огонь не приветствовал ее своим блеском, не было свечей, которые бы ждали, что их зажгут от огня в камине. Покрывало на кровати, обычно отвернутое для нее, было не тронуто. Она оглядела комнату. Комод с ее одеждой, расческа, лежавшая на туалете, ее ночная рубашка – все исчезло. Не было нужды спрашивать, не было нужды ждать ответа. Сильный гнев охватил ее. Надежды было очень мало. Что она могла сделать? Говорить со слугами Макамлейда? С его семейством? Обратиться к нему со своей злобой? Нет. Не от кого ждать помощи, надеяться можно только на себя. Но она была слишком слаба, чтобы выдержать его натиск. И все же она не могла смиренно принимать его высокомерие.
