Осенью оставшихся в живых мушкетеров свели в новый полк, назвав его Санкт-Петербургским гренадерским. Новым полком стал командовать князь Цицианов, перед тем служивший в Тобольском пехотном полку, где с мая 1790 года состоял и Барклай.
Полк еще формировался, а война меж тем шла к концу. И человеком, которому предстояло поставить в истории войны точку, был генерал Ингельстром.
В конце июля 1790 года бывший заместитель принца Ангальта Ингельстром возглавил русскую мирную делегацию на переговорах со шведами и уже 3 августа в деревне Веряля подписал договор о прекращении боевых действий. И хотя договор не дал ни России, ни Швеции никаких преимуществ и никаких территорий, но даже то, что был он ратифицирован Екатериной в тот же день, как доставили его в Петербург, свидетельствовало, как сильно был он нужен России. Подтверждением тому было и то, что Ингельстром мгновенно осыпан был благодетельным дождем наград, получив и золотую шпагу, и орден Андрея Первозванного, и чин генерал-аншефа.
А Цицианов и Барклай занимались формированием своего полка, коему определены были квартиры в Пскове и Порхове.
С юга приходили к ним отрадные вести, что Кутузов и Гудович одерживают над османами одну победу за другой.
В самом конце года узнали в Пскове и о блистательной победе Суворова, взявшего неприступный Измаил, а когда летом 1791 года формирование Санкт-Петербургского полка было закончено, Барклай подал рапорт об отпуске и впервые за все время службы — а шел ей уже тринадцатый год — взял «домовой, по обстоятельствам домашним, отпуск».
Лучшего времени для отпуска офицеру и придумать было нельзя: всюду царил мир, ибо и на юге уже брань утихла — князь Репнин и Юсуф-паша встретились в Галаце и подписали перемирие, оставив дипломатам дальнейший спор о том, на каких условиях замирят они государыню с султаном.
Быстро собрался Барклай в недальнюю дорогу — было от Пскова до Бекгофа ленивой рысцой трое суток пути.
Глава седьмая
Славная семья Барклаев и Смиттенов
Барклай был беден, скромен в расходах и бережлив. Двенадцать лет он жил только на жалованье, а оно и у штаб-офицеров большим не было. На жалованье нужно было столоваться, содержать себя в полном порядке, платить за квартиру и кормить лошадь. Собираясь в отпуск, Барклай купил и партикулярное платье, в котором мог он ходить На охоту и коноводить, сидя на месте кучера. Ибо офицерам управлять упряжью не дозволялось, но если офицер был в отпуске, он имел право не носить мундира, а тогда мог держать в руках хотя бы и вожжи.
Барклай взял напрокат легкую «польскую» бричку с кожаным верхом от дождя и, одевшись по-дорожному, приторочил к возку легкую походную палатку, загрузил баул и дорожный сундучок и ранним летним утром выехал из Пскова на рижский тракт.
Он ехал, наслаждаясь утренней прохладой и загородной тишиной, радуясь предстоящей встрече с кузеном Августом, жившим в Риге, а потом и долгому пребыванию в Бекгофе у дорогих его сердцу фон Смиттенов — тетушек и дядюшек, кузенов и кузин, племянников и племянниц его покойной маменьки.
Было совсем рано, когда выехал он из города. В это время года утренняя заря не успевала сменить вечернюю, и все же за шлагбаумом увидел он в поле мужиков-страдников, идущих за плугом или отправившихся на покос.
И мужики, и бабы, и подростки работали в полях и на лугах, отбывая барщину и трудясь на своих наделах, ибо летний день кормил год.
По-военному рассчитав время на маршруте, прикинув места ночевок — на сухих высоких местах, где одновременно были бы рядом и дорога и водопой, ночуя в палатке и тем сберегая деньги, Михаил на четвертое утро въехал в северо-восточный форштадт Риги.
Кузен Август Барклай встретил его крайне радушно, и Михаил чувствовал, что радость его ничуть не нарочита, а совершенно душевна и неподдельна.
Август жил в самом центре Риги, неподалеку от собора Святого Петра, в богатом доме, в котором жил их дед-бургомистр, а потом его старший сын — отец Августа и, наконец, в третьем поколении, его старший внук, тоже долженствующий занять место бургомистра Рига, сделав его чуть ли не наследственной должностью в роде Барклаев.
Дом, сложенный из дикого серого камня, с узкими окнами, забранными толстыми фигурными решетками, с дверью, обитой кованым железом, походил на маленький замок. Домов, подобных жилищу кузена Августа, в этой части города было немало, и они будто бросали вызов таким же домам, над дверями коих, в отличие от жилищ толстосумов, виднелись рыцарские гербы со шлемами, щитами и прочими геральдическими атрибутами.
Внутри дом деда был столь же основателен, как и снаружи. И прихожая, и парадные комнаты первого этажа были обиты черными резными панелями мореного дуба, такая же лестница винтом уходила на второй этаж, где за резной же дубовой балюстрадой находились жилые комнаты.
Увидев брата, Барклай радостно изумился — они были очень похожи друг на друга. Михаил был в партикулярном платье, без шпага и парика, и одинаковая с Августом одежда еще более подчеркивала их сходство.
А когда брат пригласил Михаила пройти в огромную столовую, роскошно обставленную тяжелой старинной мебелью, он увидел над камином портрет мужчины в черном бархатном камзоле с золотой цепью на шее и не сумел скрыть удивления: мужчина на портрете, кузен и он сам были на одно лицо.
— Ничего не скажешь, — засмеялся Август, — никак от родства не откажешься, все трое, как есть, из одного лукошка, из-под одной несушки.
Оставшись в Риге на три дня, Михаил осмотрел город, в котором не бывал прежде, подивился богатству его торговой гавани и рынка, порядку и опрятности его улиц, домов и горожан и, вспоминая виденные им города, только Санкт-Петербург мог он уравнять с Ригою.
А вечером, сидя с братом за пуншем в его кабинете, столь же добротном и богатом, как и все другие покои в доме, вдруг с непонятной печалью подумал о своем житье-бытье и, с грустной иронией сравнивая себя с братом, сопоставил свой и его достаток, и сравнение это выглядело как полевая палатка Михаила рядом с каменной фортецией Августа.
Никогда прежде подобное чувство не посещало Михаила, и он решил, что, видно, стал он зрелым человеком и, наверное, пора ему, как и всем, кто вошел уже в пору, начинать вить себе каменное гнездо. «Тридцать лет скоро, а живу как бобыль — ни кола, ни двора», — подумал Михаил, когда добрался до мягкой, удобной постели, предоставленной гостеприимным кузеном. И, погружаясь в пуховики, еще раз решил: «Пора. Женюсь».
В Бекгофе и вокруг жило множество фон Смиттенов, фон Поссе, фон Людеров и иных дальних родственников, которые наперебой старались залучить в свои дома молодого, статного премьер-майора, который, ко всему прочему, не был еще и женат.
Но прежде о фон Смиттенах, обитателях Бекгофа, где некогда жила мать Михаила, Маргарита, и откуда отец его Вейнгольд Готтард Барклай забрал жену к себе в Луде-Гроссхоф.
Смиттены жили большой патриархальной семьей, где все мужчины вот уже в пяти поколениях были офицерами — сначала в армии шведской, а потом — в российской, сражаясь под теми знаменами, какие победно развевались над Лифляндией, чья историческая судьба была сродни судьбе дома фон Смиттенов.
В Большом доме Бекгофа жило и немало воспитанников и особенно воспитанниц из семей ближних и дальних родственников, а то и совсем чужих людей, чьи дети нуждались в заботе и крове.
Старшей дочерью хозяина Бекгофа, родного дяди Барклая со стороны покойной матери, а стало быть, его двоюродной сестрой и, что еще важнее, наследницей имения, была девятнадцатилетняя Елена Августа Элеонора фон Смитте — девушка некрасивая, маленькая и толстая, обладавшая к тому же и крутым, неженским характером, которую уже сейчас побаивались все обитатели Большого дома, в том числе и ее отец.
Были и другие кузины, и троюродные сестры-воспитанницы, одни приближенные почти как родные дочери и другие — на положении приживалок. Со всеми этими девушками с первых же минут своего появления был Михаил приветлив и ровен, как и в своем полку или корпусе со всеми товарищами-офицерами, не выказывая ни к одной из них какого-либо пристрастия — ни симпатии, ни антипатии.
Но кто для Михаила сразу же стал в Бекгофе особняком, кто был подлинной отрадой для его сердца и глаз — это любимая его сестренка Кристина.
Михаил расстался с нею, когда ушел из дома Вермелейнов под Очаков. Тогда было ему двадцать шесть лет, Кристине же — двадцать два.
Вскоре после того она вышла замуж за одного из соседей фон Смиттенов — Магнуса фон Людера, познакомившись с ним в Бекгофе в один из своих летних приездов.
Жених ее был беден, а его дом столь неказист и к семейному житию столь неприспособлен, что даже непритязательная Кристина предпочла остаться в Большом доме, забрав к себе и Магнуса — человека крайне редкого для сих мест, истинно не от мира сего, жившего в мире грез и странных донкихотских фантазий.
