Течение ночи развеяло этого гостя, но облегчения не принесло. Среди узоров сарацинского ковра над изголовьем вспухал кровавый волдырь. Дойдя до своего предела, он с брызгами лопнул, распространяя вокруг себя сладкий запах трупного гниения. Вскрылась влажная язва, уходящая в глубь стены и полная копошащихся синюшно-бледных червей. Бурная ночь стенала и плакала за окном, а вонь накатывала как волна и давила как камень. Но Агнес все-таки выцарапалась и села, откинув одеяло и чуть дыша, мокрая до нитки. Рубашка задралась, и когда она опустила глаза на свое обнаженное бедро, то не закричала лишь потому, что в ней не было дыхания. До самого колена свисали сизые сморщенные лоскуты кожи, а из-под них глядела черная гниющая плоть, испещренная глубокими кавернами. И самое ужасное — она не была одна, но сестры не шли в счет. Какое-то движение, чьи-то вздохи за спиной, мимолетное дыхание на волосах… Агнес упала на подушки, скомкала их, подгребла под бока, громоздя вокруг себя нечто вроде защитных бастионов. Твоя собственная постель. Единственное место, где мир таков, каким ты его хочешь. Наступившая тишина показалась ей выжидательной.
Кто-то был рядом с нею. Совсем рядом. Зрение, еще минуту назад игравшее с ней злые шутки, вдруг уступило ночной тьме, и теперь она полагалась на другие чувства. Полагалась настолько, насколько это стоило делать здесь и сейчас. Она чувствовала жар чужого тела совсем рядом, твердость рельефных, словно из дерева вырезанных мышц, и объятия, такие тесные и властные, что не вздохнуть. Да, кажется, и не надо. Она уж и не знала, о чем молит, сквозь всхлипы механически повторяя латинские слова: чтоб исчез или уж остался. Ее приподняло и выгнуло над постелью, горячие сухие губы стянули кожу у правого подглазья, словно заклеймили, а потом ее бросило обратно, мелкие огненные точки ярким облачком поднялись в воздух, некоторое время роились в дальнем, самом темном углу, а затем со звуком, похожим на издевательский смешок, почему-то оставивший по себе горькое чувство неисполненного обещания, просочились сквозь потолок, покинув Агнес с ощущением невозвратной утери. Она ведь даже не целовалась никогда! Скула горела, как от пощечины. Ее обманули. В слезах она проснулась окончательно и обнаружила, что ничего не изменилось. На пять голосов сопели сестры, казавшиеся под теплыми одеялами не более чем наметенными вьюгой сугробами. Плохи дела — инкубы зачастили! Замуж пора. Почти против воли Агнес рассмеялась в смоченную слезами подушку, а потом ей был наконец дарован густой и черный сон без сновидений.
ИНТЕРЛЮДИЯ № 2
Две мужские ладони играючи перебрасывали в воздухе маленькое зеленое существо, внешне напоминавшее обрезок не слишком толстой колбасы, брызжущее слюной и извивающееся в тщетных попытках ужалить.
— Класс! — сказал мальчишка. Он сидел, болтая ногами, на крышке большой плетеной корзины. — Па, ты в самом деле лучше всех!
— Скажи это своей матери, — усмехнулся Рикке.
— Она знает. Дай мне, я тоже хочу поиграть с оггом.
— Лови, но только будь осторожен. Маленькая злючка так и норовит тяпнуть за палец.
Некоторое время Туолле пытался повторять отцовские подвиги, потом ойкнул и затряс рукой с оггом, стиснувшим на ней свои мелкие острые зубки.
— Ну, что я говорил? — вздохнул Рикке. — Реветь будешь?
— He-а… У-у… Пожалуйста, отцепи его от меня… поскорее!
— На тот случай, если тебя укусил огг… то есть, если ты ему это позволил, ты берешь его позади головы… вот так… и вгоняешь ему пальцы пониже челюсти. Он начинает задыхаться, ослабляет хватку, и ты его выкручиваешь.
Укушенный палец привычным жестом отправился в рот.
— Уф! А все-таки они мерзкие. Зачем их спроектировали?
— Ты хочешь, чтобы я тебе объяснил? А ты не боишься, что кто-нибудь из них тем временем ухватит тебя за зад?
В самом деле, корзина как причудливый хищник-цветок вся ощетинилась раззявленными зубастыми пастями. Мозгов у оггов, видимо, не было вовсе, поскольку с челюстями, в лучшем виде распяленными толстыми прутьями, они оказались совершенно беспомощны. Туолле презрительно стукнул пяткой по корзине.
— Слюнями захлебнутся.
Рикке довольно засмеялся и снял сына с корзины. Приподнял крышку ровно настолько, чтобы бросить огга к кишащим внутри собратьям, и поспешил вновь захлопнуть ее, да еще для верности перетянул ремнями.
— Беда, если расползутся, — деловито пояснил он. — Попрячутся эти зубастики в траве и станут кусать наших возвышенных дам за белы ножки. Не находишься потом с извинениями.
— Ты мне так и не сказал, — заметил Туолле, не сводя глаз с цветущей челюстями корзины, — зачем их, таких гадких, вывели? Какая от них радость?
— Радости от них, положим, никакой, а польза есть. Ты знаешь, что мы воюем?
— Скажем так, я об этом слышал.
— Ну, раз так, то ты, без сомнения, слышал и о том, что мы — гуманная раса. Мы воздействуем на противника естественными, экологически корректными методами регулировки его численности. Эти малоприятные твари в корзинке обладают одним славным свойством, а именно: ферменты их слюны, вмешиваясь в биохимический состав крови наших врагов, образуют несовместимую с жизнью смесь.
— Они для них ядовиты?
— Именно так. Видишь ли, истребить биологический вид — преступление против экологии, а вывести новый, находящийся с ним в естественной вражде, — совсем другое дело.
— Это, кажется, называется софистикой, па?
— Каждый дерется, как может.
— И мы можем лучше?
— А их больше. Причем во много раз.
— Дерьмо.
— Эй! — встревожился отец. — Только не говори, что у меня подцепил это словечко.
— Ну не у бабушки же!
Солнце заливало уютный зеленый лужок, где они были одни, если не считать корзины. Оно подбиралось к пыльным сапогам мужчины, а мальчишка валялся на пузе где-то в районе левого отцовского локтя.
— А почему так получилось? — спросил Туолле. — Почему этих тварей так много? Я не про оггов, па.
— Потому что они размножаются без всякого удержу и смысла и слишком мало ценят свою индивидуальную единицу. Тогда как мы с тобой — сложные продукты молекулярного моделирования и генной оптимизации. Мы слишком дорого себе обходимся. Мы штучный товар, Туолле.
— Мы, стало быть, лучше?
— Да, но это нас не… Это бабушка учит тебя задавать взрослые вопросы?
— И добиваться ответов. Па, ты очень ненавидишь этих тварей.
— Именно они учили меня ненависти. И все же до сих пор есть вещи, которые не укладываются в моей голове. Они убивают себе подобных. Они унижают таких же, как они сами. В своих жестоких играх они достигают таких чудовищных извращений, что невозможно порой поверить, будто эти твари наделены разумом. А кроме того, они грязные, от них плохо пахнет, и они не умеют вести себя за столом. Хотя ты, пожалуй, не знаешь, каково это.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
