побольше.
Бл*дь.
Я не хотел переезжать. Я любил эту квартиру. Все во мне думало об этом. За исключением… Я даже не знал, кем был на данный момент.
Старый я все еще существую? То, что я стал отцом, меняет все остальные части моей личности? Имею ли я право жить там, где хочу жить, не беспокоясь о том, подходит ли это ребенку? Как часто она будет здесь? Как будет выглядеть моя жизнь? Могу ли я по своему желанию переходить от старого Нейта к одинокому отцу Нейту? Быть одним, когда она со мной и другим, когда она не со мной?
Стены давили, и я, закрыв глаза, опустился на диван. Мне было плохо. Мой мозг болел. Как я мог привыкнуть к тому, что ничто в моей жизни не будет прежним? Я не хотел этих проблем. Не хотел двигаться. Не хотел быть отцом.
Тогда я подумал об Эмми. Что она сказала мне в пятницу вечером?
«Если бы ты действительно был альфа-самцом, каким притворяешься, ты бы взял на себя ответственность за это, как взрослый мужчина, а не развалился бы, как мальчик, которого я вижу перед собой».
Нахмурившись, я снова поднялся на ноги.
Я, черт возьми, не притворяюсь. И я не развалюсь.
После того, как я сложил одежду Пейсли под пеленальным столиком и убрал свое собственное белье, я решил позвонить маме. Рассказ не будет веселым, но чем дольше я избегал этого разговора, тем более трусливым себя чувствовал. Мне нужно было сделать что-то, что заставило бы меня чувствовать себя сильным. Показать кому-то, что я принимаю ответственность как мужчина.
Тогда я мог бы рассказать Эмми об этом.
Я взглянул на Пейсли, которая мирно спала на качелях, поднял трубку и позвонил. Моя мама не ответила, поэтому я оставил сообщение с просьбой перезвонить мне, что, конечно же, она и сделала после того, как Пейсли проснулась, и начала плакать.
— Привет, мама, — сказал я, перекладывая кричащего ребенка на левую руку, чтобы я мог поднести телефон к правому уху.
— Нейт? Это ты?
— Да, это я.
— Алло? Алло?
Я закатил глаза и стал говорить громче.
— Привет, мама. Это я. Ты меня слышишь?
— Вроде того. Где ты?
— Я дома.
— А что это за шум? Твой телевизор включен? Ты можешь выключить его? Я плохо тебя слышу.
— Это не телевизор. Это ребенок, и я не могу его выключить, извини. Но я бы хотел.
Она молчала минуту.
— Ты сказал, что это ребенок? Что ребенок делает в твоей квартире? Чей ребенок?
Я сделал глубокий вдох.
— Это мой ребенок, мама.
Еще больше молчания на линии. Я представил, как она убирает телефон от уха и смотрит на него.
— Извини, что?
— Я сказал, что это мой ребенок, — ответил я громко и четко.
— У тебя есть ребенок?
— Да. Ей восемь недель, и ее зовут Пейсли.
— Восемь недель? Я не понимаю. У тебя в течение восьми недель был младенец, и ты только сейчас рассказываешь мне об этом? Боже мой. Боже мой, я должна присесть. Я плохо себя чувствую.
Спокойно.
— Нет, мама. Ей восемь недель, но я узнал о ней только два дня назад, — я ждал ответа, но его не было целую минуту, а затем раздался явный треск коричневого бумажного пакета, когда она вдохнула и выдохнула в него. — Мам? С тобой все в порядке? Послушай, я знаю, что ты испытываешь шок. То же самое было со мной. Клянусь, я понятия не имел, что она вообще существует.
Потрескивание остановилось.
— Как это возможно? Ты не знал, что ты… что кто-то забеременел?
— Нет, я не знал.
— Я не понимаю. Это была твоя девушка или что-то в этом роде? Почему она не сказала тебе?
— Это была не моя девушка. У меня нет девушки.
— Кто это был?
— Просто кто-то, кого я знаю.
— Ну и как ее зовут, ради Бога?
— Рейчел.
— Просто Рейчел?
Я поморщился. Мне действительно нужно было узнать ее фамилию.
— Я не знаю.
— Милостивый Иисус, Нейт! Она проститутка?
— Нет! Господи, мама. Она была просто женщиной, которую я знал, хорошо? Давай остановимся на этом.
— Так и где же эта женщина сейчас?
— Этого я тоже не знаю. Она оставила ребенка со мной и сказала, что ей нужно время.
— Так откуда ты знаешь, что она твоя?
Несмотря на то, что я знал, что вопрос был справедливым, и я тоже задавался им, он разозлил меня.
— Она моя, ясно?
Она снова вздохнула с хрипом и шорохом бумажного пакета, и я дал ей минуту, чтобы успокоиться. Моя мать была человеком, который мог сделать из мухи слона, а я только что перевернул ее мир с ног на голову.
— Мама? Ты там? — Пейсли взяла пустышку, и наконец успокоилась (пока что), и потрескивающий шум прекратился.
— Да. Я здесь.
— Хотела бы ты встретиться с Пейсли? Я мог бы подъехать на этой неделе. Я взял отгул.
— О Боже. Дорогой, я не знаю, что сказать, — ее голос был нервным и робким, как будто я спросил ее, не хочет ли она встретиться с королевой Англии вместо ее внучки.
— Скажи да. Она очень милая, и я привезу ее к первой половине дня, когда она не такая капризная. Вечером с ней трудно.
— С тобой было также, — сказала она, удивляя меня.
— Со мной? — мы не говорили о прошлом в моей семье.
— Да. Ты плакал и плакал, независимо от того, что мы с папой делали, чтобы успокоить тебя. И мы попробовали все: хлопья в бутылке, виски на деснах.
— Виски? Ты пыталась напоить меня, чтобы я уснул и перестал плакать? — пошутил я.
Она засмеялась, что было так редко, что я почти забыл, как это звучит. Мое горло немного сжалось.
— Это была всего лишь капля, клянусь, — сказала она. — Хорошие были времена.
— Неудивительно, что у меня появился хороший вкус к алкоголю, — я посмотрел на Пейсли и обдумал то, что сказала мама (а ведь отличная идея! — налить каплю виски на ее десны). — Думаю, обойдусь без этого. Кажется, ей нравится пустышка, и ей нравится, когда ее качают.
— Я давно не держала ребенка, — тихо сказала она. — Я всегда знала, что у меня будут внуки, но все вышло не так, как я планировала.
— Знаю, мам. Поверь мне. Я знаю.
К тому времени, как мы закончили, у меня уже был предварительный план приехать в следующую субботу утром в Гранд-Рапидс с Пейсли, в зависимости от того, как будет чувствовать себя мама. Я позвоню ей тем утром,
