— Мехди! — сказала мать. — Я верю тебе, что ты действительно Мехди, богом на путь поставленный. Я, несчастная женщина, обращаюсь к тебе. Вот мой муж Сулейман. Он от рождения глух и нем. Дай нам знак своей святости. Исцели его.
Отовсюду из толпы, стоявшей вокруг палатки, выходили на костылях, ползли, тряся головами, тянулись к палатке увечные. Они протягивали руки к мулле, показывали ему пустые глазницы, немые рты, больные ноги и повторяли:
— Мехди, богом на путь поставленный, исцели нас!
Мулла молчал. Он бормотал про себя стихи из Корана и то припадал к земле, то, выпрямившись, простирал руки к небу. Тогда мать сделала еще шаг вперед.
— Я прошу чуда, Мехди, — сказала она. — Я прошу чуда, чтобы узнать, истину ли ты говоришь нам.
Слово, сказанное матерью, подхватили калеки.
— Чуда, чуда, — говорили они и тянули руки к святому, и за ними толпа повторяла: «Чуда! Чуда!» И старики и старухи, любопытные по природе, с горевшими в ожидании необыкновенного глазами, повторяли: «Чуда! Чуда! Мы просим чуда, Мехди!»
Тогда мулла встал. Он оглядел толпу и начал говорить громким размеренным голосом:
— Они говорят: мы не поверим тебе, если ты не произведешь из земли источник живой воды или если не приведешь бога и ангелов, как поручителей твоих слов. Скажи им: веруйте или не веруйте, все равно. Кому дано познание прежде, те простираются и падают ниц.
Он замолчал. Наступила тишина, и с удивительной отчетливостью в тишине этой прозвучал голос:
— Хитришь, рыжебородый, снова хитришь!
Я обернулся. Мамед стоял впереди толпы, стуча своей палкой о камень. Как он пробрался сюда, как провели старика к палатке имама его незрячие глаза, — я не мог понять.
— Что вы стоите здесь, глупые люди? — кричал он. — Вы снова пришли слушать детские сказки? Имам — лжец! Я, слепой корзинщик Мамед, которого знают живущие в Новом городе, объявляю это перед народом. Вот он снова приводит лживые объяснения своего бессилия. Что он даст нам? Слова! Я не верю словам. Я не верю этому жулику. И я знаю, что бога, от имени которого он говорит, — нет. А если он хочет разубедить меня в этом, пусть он даст мне глаза.
— Если мулла попробует увильнуть, — восторженно шепнул мне на ухо Бостан, — его поколотят. Здесь есть горячие парни.
Я не слушал его. Я смотрел на муллу. Медленно он протянул руку к слепому.
— Проведите его ко мне.
Тогда человек, молившийся на ковре до появления муллы, вышел вперед и за руку подвел Мамеда к мулле.
Мулла опустился на подушки, а Мамед стоял перед ним, и, мне было хорошо видно, лицо у него подергивалось от ярости и волнения. Но человек набросил ему на голову платок, и странно выглядела худая, высокая фигура слепого с головой, закутанной белой тканью.
— Прежде чем убить неверного, надо трижды пытаться обратить его, — сказал мулла. — Бог явит тебе свое величие. Во имя бога милостивого и милосердного! Скажи: бог един. Скажи: я ищу прибежища у господа дневного рассвета. Скажи: я ищу прибежища у господа людей.
Он долго еще читал стихи из Корана, и толпа молчала, и неподвижно стоял слепой. Тогда мулла плюнул вправо и влево и громко сказал:
— Прославляй бога, возвещая его величие!
Он встал и сдернул платок с головы слепого. Теперь, заново переживая события, я прежде всего вспоминаю ту удивительнейшую тишину, которая тянулась секунда за секундой и которой не было, казалось, конца. Молчала толпа, воздух был неподвижен и тих, горы обступали нас, высокие, молчаливые горы, а перед нами на ковре стоял неподвижно слепой, и самая его неподвижность, длительное его молчание заставляли предполагать, что случилось что-то огромное, неслыханное, о чем можно только догадываться. Долго тянулось это молчание, а потом в тишине раздался не громкий, но отчетливо слышный звук рыдания. Это рыдал слепой.
Вздох прошел по толпе, тысячи людей перевели дыхание, но тишина еще продолжалась.
Потом слепой медленно повернулся. Я вздрогнул. Передо мной было лицо, давно мне знакомое и в то же время не то, которое я знал. Оно видело! На нем сверкали большие видящие глаза. Он поворачивался, прозревший слепец, он оглядывал людей, горы, небо. Он поворачивался, и по его виду, по его движениям, еще ничего не зная, все, даже стоявшие далеко позади, поняли: слепой прозрел. Он поворачивался медленно, медленно и, сделав полный круг, остановился. Секунду он простоял неподвижно и вдруг крикнул голосом, разнесшимся далеко над толпой и улетевшим куда-то в ущелья:
— Я вижу! Я все, все, все вижу!
И тут разом кончилась тишина.
Первыми закричали старухи. Они упали на землю и бились головами о могильные плиты и рвали на себе одежды. Толпа зашумела, заволновалась, и Мамед, шатаясь, как пьяный, пошел на толпу. Толпа подхватила его. Какие-то люди подняли его высоко на руках и понесли. И он поплыл над толпой, шумевшей и волновавшейся, оглядываясь ясными, зоркими глазами, выкрикивая молитвы, которые сотни голосов повторяли следом за ним. И он проплыл далеко туда, где стояли зрители, недоверчивые люди советских городов и деревень. Там было тише. Там никто не рыдал и не рвал на себе одежд. Там смотрели на него недоумевающе и выжидательно.
Многие, знавшие его, окликали: «Это ты, Мамед?» И он отвечал им молитвами, но все его видели, и никто уже не сомневался. Да, это тот самый Мамед, слепой корзинщик, которого они уже знали несколько лет. И на каждого, кто его окликал, набрасывались стоявшие рядом с вопросами: кто он? В самом деле он был слеп? И знавшие старика разводили руками: да, в самом деле, он слепой, и они его знают давно. Слухи шли, и толпа волновалась, не зная, что думать, что предполагать.
И пока по толпе, как круги по воде, расходилось волнение, возле белой палатки готовились новые события.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Сбывшиеся желания. — Незнакомый крестьянин советует моему отчиму уснуть, а дряхлый старик дает мне важное поручение.
— Мехди, — услышал я крик моей матери. — Мехди, взгляни на меня и на моего мужа! Вот мы стоим перед тобой и умоляем о милости. Неужели ты не сделаешь для нас того, что сделал для безбожника? Пожалей меня, Мехди!
Мать ползла к мулле на коленях. Отчим, потрясенный чудом, был страшен. Я никогда его не видел таким. Он мычал, мотая головой, как будто бы ворот давил ему горло, и быстро шевелил пальцами около своего рта — жест, по-видимому, означавший и мольбу о помощи, и надежду. Странно было слышать это болезненное мычание, странно было видеть уродливые ужимки на его лице, а калеки, стоявшие сзади, кричали и наперебой требовали чудес.
Мулла молился. Казалось, что он не слышал ни диких воплей калек, ни просьб моей матери. Размеренно и спокойно он повторял стихи Корана и кланялся и целовал землю.
