Ну-ну, и где же теперь рассуждения прошлой ночи о добродетели и не-целуй-меня-больше? Улетели, точно старые дубовые листья под порывом потерявшего терпение весеннего ветра, ибо я уже целовал ее по-настоящему, пробуя на вкус сладкие губы и язык, покусывая шею, и говорил ей, что раз есть верный путь и неверный путь, то на этот раз мы, черт меня дери, пойдем верным путем, потому что я намерен засадить ей, какого бы дьявола это мне ни стоило…
— Ой, не надо, — прохныкала она так, что это могло означать лишь одно: «Какой дьявол остановит тебя?» Потом извернулась, пытаясь отстраниться, но это движение лишь напомнило мне, что в этой игре стоит иногда приложить немного силы.
— Эмия, — сказал я потом. — Я уходил, чтобы сделать что-нибудь трудное и честное. И сделал, но это такое дело, о котором я никогда не смогу рассказать тебе, никогда, сладкая. И еще я должен бежать.
— Не-е-е-е-е…
Понятия не имею, услышала ли она хоть что-нибудь, кроме «сладкая». Я снова принялся за ее ушко и целовал милый кончик ее груди, а потом — снова губы.
— Такой плохой, Дэви!.. — бормотала она. — Такой плохо-о-ой…
Ее пальцы тоже начали бродить по моему телу и стали не менее требовательными, чем мои, а я уже нашел маленькое тропическое болотце, куда вскоре должен был проникнуть.
— Сла-а-адкий! — она затрепетала. — Ти-и-игр. Я никуда не отпущу тебя, тигр, не отпущу.
— Я не от тебя убегаю.
— Ты — совсем мужчина, Дэви. О-о-ох!
Я хотел сказать, что люблю ее или что-то еще, но слова вмиг пропали, ибо я уже лежал на ней, неловкий, ищущий, в первый раз познавший притворное насилие, которому любящее сердце не позволяет выйти за границы нежности. А она, возможно, всегда понимала это и сопротивлялась только для того, чтобы мне пришлось сильнее прижать ее, подавить ее сопротивление, и это продолжалось до тех пор, пока жаркая борьба не сплела нас едва ли не в единое целое. Тогда она разом перестала сопротивляться и собственной рукой направила слепой удар, которым я вошел в нее. В тот момент я вообразил себя ее повелителем, потому что она крепко сжимала меня бедрами и стонала:
— Дэви, Дэви, убей меня, я умираю, мой господин, моя любовь, ах ты огромный чертов тигр, ну, давай же, давай же, дава-а-ай!
Но все это она произносила негромким голосом, не позволяя себе ни единого крика, помня о нашей безопасности даже тогда, когда мой мир взорвался радужным огнем.
И потому теперь, спустя годы, я совершенно уверен, что тогда я не смог удовлетворить ее. Эмии было не занимать доброты. Я думаю, что в тот раз она отдалась мне отчасти из доброты и достаточно неплохо действовала, раз зеленый мальчишка смог почувствовать себя счастливым и гордым, императором ее сокровенного местечка, принцем любви…
Неправда, что первый раз бывает только однажды. Кэрон была у меня первой, кто понимал, в какую игру играют взрослые, и мы играли в нее глупо и по-детски — может быть, чуть лучше, чем большинство кувыркающихся щенков, потому что мы заботились друг о друге не как дети, а как люди. У вас происходит первый раз с кем-то новым, как будто прошлое унеслось прочь, и вы опять невинны, и входите в сад, столь обновленный, что все цветы, сорванные в прошлом, кажутся совсем незначительными увлечениями. Не думаю, правда, что это верно для тех мужчин, что неистово гоняются то за одной женщиной, то за другой, и остаются с определенной только до тех пор, пока не обнаружат, что у нее — ну надо же!!! — все устроено совершенно так же, как у предыдущей. То же касается и женщин — охотниц за головами. Но это верно для всех, кто, как и я, считает, что женщины — тоже люди. И, может быть, это верно для женщины, которая видит в мужчине, с которым делит ложе, друга и личность, а не противника, заменителя ребенка или фаллос с ногами…
Эмия пригладила мои волосы:
— Не надо убегать.
— Не от тебя, — снова повторил я. — Помолчим…
На меня вдруг нашла такая ясность мыслей, которая приходит с окончанием лихорадки. Мир уменьшился, но стал резче в деталях. Мертвый стражник у изгороди, блеск золотого горна, мут, ставший пищей желтых муравьев, — все освещенное, маленькое, совершенное, как предметы, которые видно на солнечном свету сквозь донышко стакана с водой. Точно так же я увидел и саму Эмию, эту пышнобедрую девочку, глубокую, словно колодец, и мелкую, как рябь на поверхности ручейка, девочку, к которой я теперь ощущал любовь безо всякой примеси собственничества.
Она прошептала:
— А я знаю, с чего ты вдруг сделался таким решительным любовником. Нашел в глуши лесную девушку, ну, одну из этих, ты знаешь, маленького народца, она оказалась уступчивее меня и наложила на тебя заклятие, чтобы ни одна девушка не могла тебе отказать.
— Ну что ты… Лесная девушка взглянула бы на меня и сказала «фу».
— Нет… Я кое-что знаю о тебе, Дэви. Когда-нибудь я расскажу тебе, откуда знаю, что ты был с девушкой-эльфом.
Эмия смеялась над своей фантазией, одновременно и не веря в нее и веря, ибо эльфы для народа Мога не менее реальны, чем такие серьезные вещи, как колдовство, астрология и Церковь.
— Не-е-е, признавайся, тигр, расскажи мне, что она сделала. Накормила моего парня одним из больших пятнистых грибов, которые похожи на сам знаешь что?
— Да ну… Это была старая ведьма, ужасно вонючая.
— Не говори таких ужасных вещей, Дэви! Я просто дурачусь!
— И я тоже. Ладно, скажи, откуда ты узнала.
— А что мне за это будет? Я знаю… почеши мне спину… пониже, да, вот так… еще… Вот откуда я знаю: у тебя теперь нет амулета?
Меня словно пыльным мешком из-за угла ударили. Я сидел, выпрямившись и помертвев от страха. Я помнил, как отрезал кусок лески, как повесил на нее амулет и надел его на шею. И не трогал его больше… или все-таки трогал?… Я этого не помнил… Неужели леска развязалась, когда я карабкался по дереву?.. Нет, невозможно: я взобрался наверх очень медленно. Значит, когда перелезал через стену?.. Нет, это я тоже проделал с большой осторожностью. А кроме того, бревна подогнаны так близко, что зацепиться невозможно — приходится забираться в скрюченном виде, и моя грудь не могла задеть частокол. Но вот когда стражник залепил мне затрещину, я упал лицом вниз и покатился по земле, а его нога… Должно быть, амулет оторвался, когда стражник ударил меня, а я чересчур обезумел, чтобы заметить потерю…
Через несколько мгновений я уже не мог поверить ни во что другое.
— Дэви, любимый, что такого я сказала? Я только…
— Не ты, сладкая. Я должен бежать.
— Расскажи мне, что случилось.
Она попыталась притянуть меня к себе, решив, что моя тревога была всего лишь мальчишеским волнением, которое вполне мог успокоить поцелуй.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
