Читаем без скачивания Долина совести - Марина Дяченко

Тогда Влад поддал ногой деревянное кресло без одной ножки, которое когда-то стояло в актовом зале, а теперь превратилось в рухлядь и ждало списания. Сцена получилась как в кинокомедии: кресло грохнулось, влюбленные брызнули, только топот раздался в конце длинного коридора, а Влад развернулся и пошел в противоположную сторону – благо лестниц, ведущих вниз, было две…

В тот же вечер он познакомился на дискотеке с не очень красивой, но смелой и томной девушкой, и спустя два дня уже гостил у нее в общежитии какого-то техникума, а утром ему стало так стыдно, что он сбежал как заяц, и еще долго у него закладывало уши при одном воспоминании…

Потом он написал Анне письмо. Впервые за несколько месяцев.

«…Мне снилось, что солнце продали в рабствоБольшому подсолнуху у дороги,Что солнце отныне навек несвободноИ держит свой путь, повинуясь взглядуСлепого подсолнухова лица.А если залягут над миром тучиИ солнце не сможет найти прорехи,Чтобы увидеть лицо господинаЧерное, в венчике рыжих листьев, –Солнце умрет…»

Врач был молодой, нервный и амбициозный. Он месяц назад сменил старшего коллегу на посту заведующего медпунктом – единственного доктора на весь поселок. Он выступал педиатром, хирургом, терапевтом и гинекологом в одном лице, и целых тридцать дней ему удавалось успешно подтверждать свою компетентность, и вот нелегкая принесла этого приезжего, который вздумал болеть именно здесь, специально, чтобы досадить вступающему в профессию человеку.

– А вы уверены, что не ели грибов? Консервов? Или все-таки ели?

Влад качнул головой. От этого движения боль взметнулась, как стеклянная волна с белой пеной на макушке.

– А вы уверены, что вас не угощали недоброкачественным спиртным? Самодельной водкой…

Владу не хотелось отвечать. В который раз объяснять что-то; ему вообще расхотелось двигаться, говорить, смотреть. Он опустил веки.

– …Приезжий, – громко говорил врач в массивную трубку старого телефона. – Да, острое отравление! Да. Жду.

Влип, безучастно думал Влад, глядя в потолок трясущейся на ухабах больничной машины. Врачи, медсестры… Контакты в течение нескольких дней… возможно, недель…

Что с ним такое, черт побери?! Возможно, амбициозный врач прав, он съел или выпил что-нибудь… Его кормила хозяйка дома, где он неделю снимал комнату… Чистенькая с виду женщина… А кто его знает, чем она его накормила…

В этот момент мобильник, так и оставшийся в кармане Владовой куртки и почуявший близость города, вдруг разразился тоненькой механической мелодией.

Парень-санитар, сопровождавший Владово тело, вздрогнул.

Влад с трудом дотянулся до телефона. Морщась от тошноты, поднес трубку к уху:

– Да…

– Алло, – сказал далекий женский голос. – Наконе…

Телефон жалобно пискнул. Окончательно разрядилась давно не кормленная батарейка, и разговор прервался.

Он провалялся неделю; к счастью, худшие подозрения врачей не подтвердились, и никакого ботулизма у Влада не обнаружилось. Уже на пятый день ему стало лучше, а на седьмой он почувствовал в себе силы исчезнуть. Двое соседей по палате (третий, на счастье, быстро выписался), две медсестры, сменяющиеся через день, и лечащий врач, шесть раз навестивший Влада на шести обходах – по крайней мере пять человек уже ходили под зарождающимися узами, и рисковать Влад не хотел.

Он со скандалом выписался – слабый, как мокрая муха. Оказалось, что до поселка, где остались Владовы машина, компьютер и Гран-Грэм, не ходит никакой автобус, и пришлось выложить остатки наличных водителю грузовика – за то, чтобы подвез.

Гран-Грэма не сперли (почему-то Влад в первую очередь опасался за тряпичного тролля). Компьютер был в целости, зато в машине разбили боковое стекло и вытащили магнитофон.

– Соседские хлопцы, – сказала хозяйка.

Ей было неловко, она чувствовала свою вину за случившуюся с постояльцем неприятность, она сразу же вернула Владу деньги за три непрожитых им дня. Влад разбирательств учинять не стал, погрузил вещи в машину и двинулся – со скоростью капли меда, ползущей по стеклу. На ближайшей заправке пришлось отдать все до гроша за бензин и кое-как заклеенное окно; Влад мечтал доползти до большого города, получить деньги со счета и упасть, наконец, на кровать в хорошем гостиничном номере.

«Дружище, я не могу быть с тобой рядом.

Больше всего на свете я хочу быть с тобой рядом. Но я не могу! Это было бы подло, понимаешь. Я уже убил одного человека, моего друга.

Я – как серная кислота, которая полюбила синицу, маленькую птицу с черными внимательными глазами.

Я ненавижу твоего Славика. Я лучше тебя понимаю, чем он. Я достойнее. Но я – серная кислота, которая любит синицу.

Кроме тебя, у меня нет собеседников. И никогда не будет».

«– Зачем только я ушла из дома! – плакала Дея. – Дура я, дура, так мне и надо, пусть я умру на этой равнине, будет мне наука на всю жизнь!

Гран-Грэм хотел сказать, что самобичевание на краю Долины Совести – бесполезное и опасное зянятие; он уже открыл рот, но в последнюю минуту передумал и промолчал. Слова Деи не имели большого веса. Это были не более чем слова, сотрясение сухого горячего воздуха; через минуту Дея снова будет довольна собой. Ее совесть – ленивая болонка на поводке, поэтому у Деи, в отличие от двух ее спутников, есть неплохой шанс пересечь Долину без потерь…

– Что нас ждет, Грэм? – обеспокоено спросил Философ.

– Вы часто спрашиваете себя, правильно ли вы поступили. Иногда вы придумываете себе несуществующую вину… – пробормотал Гран-Грэм вместо ответа.

– Со всяким, кто мыслит, это случается, – медленно проговорил Философ.

– Не со всяким, – возразил Гран-Грэм.

– Что ты хочешь сказать?

– Только абсолютно бессовестный, успокоенный и самоуверенный человек может пересечь Долину Совести.

Некоторое время Философ рассматривал облако, застилавшее небо над головой Грэма.

– Обычно в сказках бывает иначе. Только тот, кто добр, храбр, умеет сочувствовать…

– Увы, – сказал Грэм…»

Третья книга приключений незаконнорожденного тролля шла невыносимо тяжело, не в пример первым двум. Виной ли тому болезни (сразу после отравления Влада свалила еще и жестокая простуда), или тяжело пережитое приключение с Анжелой, или воспоминания об Анне – но тролль со спутниками то и дело увязали как бы в сиропе, говорили ни о чем и действовали неубедительно, Владу то и дело приходилось одергивать их, возвращать на исходную позицию, огромными кусками выбрасывать и переписывать уже готовый, казалось бы, текст.

Промотавшись несколько недель по гостиницам, все еще простуженный, вялый, больной, он вернулся наконец домой. Почтовый ящик был вскрыт и бессовестно выпотрошен; к калитке липкой лентой была примотана записка, но мокрый снег и оттепели почти полностью смыли чернила, и разобрать, кто и чего от Влада хотел, не представлялось возможным.

На всякий случай он перезвонил в литагентскую контору. Да, все идет по плану; первый вариант киносценария готов, рукопись перешлют курьером, поэтому в ближайшую неделю господину Палию не следует никуда исчезать. Да, по сведениям из издательства, планируется увеличить тиражи… Да, пресса работает, как было задумано, неожиданностей нет. Корреспонденты? Не исключено, что кто-то из них захочет проявить инициативу, однако домашний адрес господина Палия содержится в тайне, как и договаривались…

На следующее утро Влад выследил почтальона – и, против обыкновения вступив с ним в разговор, поинтересовался, не он ли оставлял на воротах записку, приклеенную липкой лентой. Почтальон, крайне нелюбезный, заявил, что, во-первых, следить за сохранностью ящика – не его обязанность, во-вторых, уезжая надолго, следует оставлять на почте заявление, и в третьих, никакой записки он не оставлял, а кто оставил – не имеет понятия.

Влад вернулся домой. Побрел в ванную, полез в шкаф, чтобы вытащить свежее полотенце – рука наткнулась на незнакомый предмет. Разинув от неожиданности рот, Влад вытащил из шкафчика прозрачную пластмассовую сумочку, полную шампуней, бальзамов и прочих косметико-гигиенических дамских принадлежностей.

Ну разумеется. Это и есть та «шпилька», за которой возвращалась Анжела.

Что все-таки было в той записке? Превратившейся за несколько недель в покрытый потеками лоскуток?

Настроение Влада, и без того не особо радужное, испортилось еще больше. Он залез под душ и долго стоял, шевеля губами, под горячим дождем.

Пытался думать о тролле.

«– Зачем только я ушла из дома! – плакала Дея. – Дура я, дура, так мне и надо, пусть я умру на этой равнине, будет мне наука на всю жизнь!