слугам, старая пятихвостка, но мне она не нравится, да и бьёт она не больно.
Ма Лян с детства рос среди бедняков и сам был бедняк. Много раз он слышал, что у богачей злое сердце и чёрные мысли. Но Ма Лян был чист душой, и ему не верилось, что это правда. А теперь он будто подержал на ладони злое сердце помещика и с отвращением отшатнулся.
— Я никогда ничего тебе не нарисую! — крикнул Ма Лян. — Даже не пошевельну для тебя кистью!
Помещик очень рассердился и приказал запереть Ма Ляна в пустом амбаре. Три дня юноше не давали ни пить, ни есть. А на четвёртый день к вечеру вдруг ударил мороз, выпал снег и покрыл всё кругом толстой белой пеленой. Богач подумал: «Если за три дни голод не заставил Ма Ляна быть послушным, то уж холод наверняка сделает его сговорчивым».
Одевшись потеплее, помещик пошёл к амбару. Смотрит — сквозь щель в двери на белый снег падает красная полоска, будто от пламени, да и пахнет чем-то вкусным. Помещик приложил к щёлке глаз, видит — в амбаре ярко пылает очаг, а Ма Лян сидит перед огнём и ест горячие лепёшки. Очень удивился помещик — откуда всё это у Ма Ляна! А чему тут было удивляться? — Зндь Ма Лян не расставался со своей волшебной кистью, вот он и нарисовал себе очаг, чтобы не замёрзнуть, и лепёшки, чтобы поесть.
Пока помещик подглядывал в щёлку, Ма Лян покончил с едой, и ему захотелось пить. Недолго думая, он взял кисть и нарисовал на полу амбара чашку с чаем. Густой душистый пар поднялся от чашки, и Ма Лян начал пить маленькими глотками.
«Собачий сын! — разгневанно подумал помещик. — Себе рисует, а для меня и кисточкой шевельнуть не хочет. За это он достоин самой лютой казни!»
Помещик громко закричал, призывая слуг, а когда слуги сбежались, приказал открыть дверь и убить непокорного художника. Пока слуги возились, открывая большой замок и отодвигая ржавый засов, помещик от нетерпения топал ногами. Но вот дверь растворилась и злой богач вместе со слугами вбежал в амбар. Однако художника там уже не было, лишь у восточной стены стояла лестница, нарисованная Ма Ляном, а камышовая крыша в этом месте оказалась разобранной. Помещик бросился к лестнице и стал карабкаться вверх, но не долез и до половины, как раздался треск и толстый богач свалился. Это под его ногами рассыпалась лестница, потому что художник нарочно нарисовал очень тонкие перекладины.
А сам Ма Лян в это время уже добежал до восточного конца деревни. Он понимал, что богач не оставит его в покое. Лучше уж совсем бежать отсюда. Ма Лян стал быстро рисовать на снегу коня. Один взмах волшебной кисти, другой, третий — и перед ним топнул копытом белый скакун.
Ма Лян обернулся к деревне, помахал рукой бедным фанзам — прощайте, дорогие друзья! — потом сел на коня и помчался.
Мало ли, много ли он ехал, вдруг слышит позади: «сюаньхуа, сюаньхуа!» Обернулся, видит, — сквозь падающий снег мерцают дымные факелы, скачет богач с десятком слуг за ним в погоню.
Ма Лян, не слезая с коня, нарисовал на полах куртки большой лук и длинную оперённую стрелу.
«Сюаньхуа, сюаньхуа» — выбивают копытами кони, приближаясь к Ма Ляну. Впереди несётся богач, размахивая блестящим мечом.
Тут Ма Лян повернулся в седле и натянул тетиву. «Сао!» — пропела стрела и вонзилась в горло богача. Помещик свалился с лошади, слуги разбежались в разные стороны, а Ма Лян стегнул своего белого коня и поскакал дальше.
Остановился он в большом городе, далеко от родной деревни. Город понравился Ма Ляну, и он решил тут поселиться.
За ночлег на постоялом дворе платить надо, кормить тоже даром никто не станет, а денег у Ма Ляна не было. Конечно, он мог нарисовать себе волшебной кистью и фанзу, и вкусную еду и даже целую кучу серебряных монет, но Ма Лян помнил, что старик подарил ему кисть совсем не для этого. Он должен помогать беднякам, а не становиться самому богачом. И ещё Ма Лян подумал: «Если в деревне нашёлся жадный человек, пожелавший завладеть чудесной кистью, то и в городе такой найдётся. Не буду рисовать волшебные картины, стану рисовать простые и продавать их на базаре».
Но кисть у Ма Ляна всё же была волшебная, и юноше пришлось пуститься на хитрость. Нарисует оленя, а одно копыто не дорисует, нарисует петуха, а гребень у него без зубчиков, они и не оживают. Ма Лян рисовал хорошо, и картины его охотно покупали.
Однажды задумал Ма Лян нарисовать белого журавля. Сел он перед домом под деревом и принялся за работу. Вот на бумаге показались длинные ноги и длинный клюв, вот появились нежные пёрышки, хохолок на голове. Совсем, как живой, журавль, только глаз у него нет. Ма Лян сам залюбовался птицей.
В это время проезжал мимо в паланкине важный чиновник. Увидел издали картину и захотел её купить. Чиновник окликнул Ма Ляна, тот вздрогнул от неожиданности, и капелька туши с кисти упала как раз на то место, где у журавля должен быть глаз.
Белый журавль сразу захлопал крыльями, крикнул по-журавлиному, поджал ноги и взвился в воздух.
Чиновник долго смотрел вслед птице, задрав голову и раскрыв от изумления рот.
Когда птица скрылась, чиновник опомнился и подумал: «Вот чудо, достойное внимания Сына Неба. А если я первый сообщу ему об этом чуде, я, наверно, получу богатую награду!»
И чиновник приказал носильщикам нести паланкин в столицу, прямо к императорскому дворцу. Услышав о чудесном художнике, император тотчас послал придворных разыскать и доставить его во дворец.
Придворные нашли Ма Ляна, и самый старший из них по чину сказал:
— Властитель Поднебесной пожелал увидеть тебя. Радуйся и собирайся в дорогу.
Но Ма Лян совсем не обрадовался.
— Мне и здесь хорошо, — сказал он, — никуда я не поеду.
Однако если император приглашает к своему двору, то отказаться не так-то легко. Придворные попросту схватили Ма Ляна и, связанного, доставили во дворец.
Император повелел Ма Ляну нарисовать дракона, а кто не знает, что дракон — это знак императорской власти. Ма Лян усмехнулся и быстро нарисовал вместо знака императорской власти отвратительную жабу, покрытую бородавками. Жаба спрыгнула с бумаги и, уставившись выпученными глазами на императора, громко квакнула.
Император чуть не задохнулся от гнева. Он велел отобрать у Ма Ляна кисть и бросить его в тюрьму.
Завладев
