Здесь в несколько видоизмененной форме повторяется мотив насильственной несвободы из «Приговоренных к жизни» (1973): «Нас обрекли на медленную жизнь — / Мы к ней для верности прикованы цепями». Там — «цепями», в «Гербарии» — «шпилечками», что по сути одно и то же.
Рядом с героем находится множество «насекомых», которых он в детстве «ловил <…> копал, / Давил, но в насекомые <…> сам теперь попал».
Советская власть относилась к людям как к насекомым, и жутковатый образ гербария «величиной во всю страну» как нельзя лучше показывает атмосферу эпохи. Вместе с тем «насекомые» уже вполне привыкли к такой жизни и довольны своим положением.
Источником песни явились разговоры с Михаилом Шемякиным: «Вначале после моих рассказов, во что могут превратить нормального человека психотропные препараты и длительное принудительное лечение, Володя хотел написать опять же — “злую и смешную” на тему превращения человека в подобие растения или овоща. И песня эта должна была называться “Гербарий”. Были даже сочинены первые куплеты к “Гербарию”, вспоминается несколько строк из них: “Человеком он был, а растением стал, / Удушен, засушен в гербарий попал… / А слишком умные товарищи / Ну превратились просто в овощи!”.
Но когда по моей просьбе Высоцкий проведал одного моего приятеля, сидящего в больнице хроников в “овощеобразном состоянии”, он был настолько потрясен увиденным, что песню на эту тему решил не писать. Вместо этого написал песню о людях-насекомых. А название песни осталось прежним, хотя речь идет не о представителях флоры, а, скорее, все же о представителях фауны»[1729].
Обратимся к тексту песни.
Попав в гербарий, лирический герой констатгфует:: «Кругом жуки-навозники / И мелкие стрекозы», — что явно восходит к песне «Случаи» (1973): «Иные — те, кому дано, — / Стремятся вглубь и видят дно, / Но как навозные жуки и мелководные мальки». В «Гербарии» же лирический герой сам оказывается «намеренно причисленным к ползучему жучью», то есть к тем самым жукам-навозникам. А еще через некоторое время он видит, что «оводы со слепнями / Питают отвращение / К навозной голытьбе», а значит — и к нему самому, поскольку он причислен к жукам-навозникам (причем еще в «Песне мужиков», написанной в 1967 году, говорилось: «Куда ни глянь — / Всё голытьба»). А про навоз шла речь в стихотворении «Я скачу позади на полслова…» (1973), где лирического героя связали и бросили в «хлев вонючий на настил» (вариация гербария-несвободы): «Встаю я, отряхаюсь от навоза». И именно поэтому: «Мы гнезд себе на гнили не совьем!» («Приговоренные к жизни», 1973), хотя «лужи высохли вроде, / А гнилью воняет» («Схлынули вешние воды…», 1966).
Навоз, как и гниль, является метафорой советской действительности: «На жиже, не на гуще, мне гадали» («Я был завсегдатаем всех пивных…», 1975), «.Линяют страсти под луной / В обыденной воздушной жиже» («Упрямо я стремлюсь ко дну», 1977), «Пылю по суху, топаю по жиже» («Реальней сновидения и бреда…», 1977), «Сочится жизнь — коричневая жижа» («К 15-летию Театра на Таганке», 1979), «Я скольжу по коричневой пленке» (1969). Приведем также анекдот, рассказанный писателем Юрием Кротковым, в 1963 году бежавшим из СССР: «Советский ад. Писатели и деятели искусства, стоя по горло в навозной жиже, курят. Пробегает черт и начальническим голосом кричит: “Перекур кончился! Становись на голову!”»6[1730].
Итак, лирического героя «задвинули в наглядные пособия», поскольку он особенно интересен и странен для властей: «Но подо мной написано: / “Невиданный доселе”». Похожий мотив встречался в стихотворении «Я тут подвиг совершил…» (1967), где японский репортер говорил герою: «Вы человек непосредственный — / Это видать из песен. / Ваш механизм наследственный / Очень для нас интересен!» (АР-11126) (подробнее об этом стихотворении — в следующей главе, с. 960 — 965).
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Дальнейшее действие в «Гербарии» разворачивается в форме экскурсии: представители власти в образе гидов-зоологов подходят к приколотому лирическому герою, чтобы рассказать о нем зрителям: «Ко мне с опаской движутся / Мои собратья прежние». Сравним с «Песней автомобилиста»: «Орудовцы мне робко жали руку, / Вручая две квитанции на штраф», — а также с тем, что пишет Владимир Буковский: «…при выходе на улицу меня окружила целая толпа агентов КГБ. Они почему-то считали, что я вооружен, и буквально тряслись от страха»[1731].
Герой называет представителей власти своими прежними собратьями не только потому, что они причислили его к насекомым, а сами как бы остаются людьми, но также и потому, что еще в «Мистерии хиппи» лирическое мы провозгласило полный разрыв с советской властью и государством.
Итак, к герою подходят его «собратья прежние», о принадлежности которых к разряду «гомо сапиенс» он говорит с явной иронией: «.Двуногие, разумные, — / Два пишут — три в уме. / Они пропишут ижицу — / Глаза у них не нежные. / Один брезгливо ткнул в меня / И вывел резюме: / “Итак, с ним не налажены / Контакты, и не ждем их. / Вот потому он, гражданы, / Лежит у насекомых”».
У строки «Один брезгливо ткнул в меня» имеются черновые варианты: «А гид брезгливо ткнул в меня», «А он указкой ткнул в меня» (АР-3-17), что напоминает более раннее стихотворение «Жизнь оборвет мою водитель-ротозей» (1971), где лирического героя выставили в виде музейного экспоната (в «Гербарии» он также скажет о себе: «И вот в лаборатории — / Наглядное пособие»; АР-3-20) и снова «вывели резюме»: «Мне глаз указкою проткнет экскурсовод / И скажет: “Вот недостающее звено!”». А перед этим были такие слова: «В музее будут объегоривать народ, / Хотя народу это, в общем, все равно» (точно так же власти «объегоривают народ» в «Гербарии»: «Вот потому он, гражданы, / Лежит у насекомых»). Здесь налицо — мотив равнодушия к судьбе лирического героя, который встречается и в песне «Не заманишь меня на эстрадный концерт…» (1970): «Пронесите меня, чтоб никто ни гу-гу: / Кто-то умер — ну что ж, всё в порядке…».
В «Гербарии» имеется еще один автобиографический образ. В основной редакции лирический герой говорит о сверчке как о своем друге: «Пригрел сверчка-дистрофика — / Блоха сболтнула, гнида». Однако первоначально этот образ он применял к самому себе: «Теперь меня, дистрофика, / Обидит даже гнида» (АР-3-18). И если учесть, что годом ранее в «Балладе о детстве» лирического героя дразнили «недоносок», а в стихотворении «Я был завсегдатаем всех пивных…» (также — 1975) он называл себя «уродом» («Я не был тверд, но не был мягкотел, / Семья пожить хотела без урода»), то личностный подтекст данного образа станет еще очевиднее.
Далее в «Гербарии» читаем: «Сверчок полузадушенный / В полсилы свиристел, / Но за покой нарушенный / На два гвоздочка сел». А раз сверчок является одной из авторских масок, становится ясно, что именно лирический герой Высоцкого нарушил покой, и его за это упрятали в «гербарий». Подобная ситуации — но уже в публицистической форме — была представлена в стихотворении «Я бодрствую, но вещий сон мне снится…» (1973): «Организации, инстанции и лица / Мне объявили явную войну / За то, что я нарушил тишину, / За то, что я хриплю на всю страну…». Да и позднее, в стихотворении «Что быть может яснее, загадочней, разно- и однообразней себя самого?» (1977), лирический герой «нарушит тишину» («Но когда я молчанье своим хрипом пройму…»; АР-3-104), и за это его тоже «пришпилят шпилечкой»: «Вот привязан, приклеен, прибит я на колесо весь».
Кроме того, если в основной редакции «Гербария» «свиристел» сверчок, то в черновиках этот глагол применяется к самому лирическому герою: «Пищат: “С ума вы спятили. / О чем, мол, свиристели? / Вон ваши все приятели / На два гвоздочка сели”» /5; 369/, - то есть, мол, «зачем ты поднял шум? Из-за тебя уже посадили “на гвоздик” всех твоих друзей…»[1732]. Как тут не вспомнить стихотворение 1975 года: «То друзей моих пробуют на зуб, / То цепляют меня на крючок» («Копошатся — а мне невдомек…» /5; 330/). Причем в черновиках «Гербария» говорится о том, что «сверчок» пал жертвой прослушки: «Пронюхали, подслушали, / О чем он свиристел, — / И вот, врасплох укушенный, / На два гвоздочка сел» /5; 369/. Именно с этой целью агенты КГБ «подслушивали» и самого Высоцкого: «Подступают., надеются., ждут, / Что оступишься — проговоришься» /5; 330/. Более того, глагол пронюхали говорит о том, что власть сравнивается со специально обученными собаками, как в другом стихотворении 1975 года: «Ведь направлены ноздри ищеек / На забытые мной адреса» («Узнаю и в пальто, и в плаще их…» /5; 24/).
