Поняв, что они, со своим нейтралитетом, отрезаны от города, георгиевцы — недолго и уговаривать пришлось! — согласили отдать «лишек» огневого припаса и кое–что из вооружения: сотню винтовок, полдюжины пулеметов.
Из заключенных Лукьяновской тюрьмы, тех, что помоложе и покрепче — двухнедельное пребывание в до отказа набитых камерах, дало себя знать, — сформировали батальон в три недоукомплектованных сотни. Впрочем, доукомплектоваться можно будет и позже — в боях.
Красные конники двинулись на Пушкинский парк. Чтобы Брест–Литовским шоссе выйти к железной дороге и перерезать артерии отступления противника.
И это было весьма своевременно: к Посту Волынскому как раз отходили остатки заслона Скоропадского — от Фастова на них наседали кексгольмцы из Второго гвардейского. Собственно, артерию отступления на запад, линию Киев — Фастов — Казатин — Бердичев, они уже оседлали.
Передовой отряд вел председатель солдатского комитета Демьян Нечипорук. Под Жулянами он принял бой на последних подступах к столице.
КОНЕЦ СЕМНАДЦАТОГО ГОДА
1
Центральная рада еще заседала.
Собственно, заседать было уже ни к чему. Но членам парламента некуда было деваться — кто проживал на Лукьяновке, кто на Подоле, а кто и в Липках, но и там уже хозяйничали матросы и красногвардейцы. В начале Бибиковского — между гостиницей «Палас», особняком Терещенко и Бессарабкой — бой длился без перерыва уже целые сутки: квартал шестнадцать раз переходил из рук в руки.
Впрочем, в порядке дня заседания стоял важнейший вопрос: Антанта не помогает — так не заключить ли союз с противником Антанты, австрийцами и немцами? Да и турками тоже: турки вон наплевали на перемирие и перешли в наступление на Кавказском фронте. Не попросить ли, чтоб австрийцы и немцы двинулись — в помощь — на Киев и вообще на Украину?.. Делегация УНР в Бресте уже подписала мир с «Четверным союзом»…
Грушевский председательствовал. Он стоял на председательском месте и почти не переставая, звонил в колокольчик: членов парламента хотя собралось и немного — какой уж там кворум! — но уж очень они нервничали. То срывались с места и кричали наперебой сразу в несколько голосов, то, наоборот, все сразу притихали, прислушивались к стрельбе, что приближалась и приближалась, — и ни единой души нельзя было вытащить для слова «в порядке обсуждения».
Как раз в такую заклятую паузу в зал вскочил какой–то казак из охраны и с порога заорал:
— Пане голова! Дом ваш горит!..
Члены парламента вскочили со своих мест, все как по команде:
— Горит! Где горит? Что горит? Пожар! Спасайся кто может!..
Но Михаил Сергеевич хорошо расслышал. Он швырнул колокольчик — жалобно брякнул в последний раз звонок председателя Центральной рады, ударившись о пол, и покатился куда–то под скамьи, так его и не нашли, — и уже бежал прямо по проходу между рядов к двери. Горит его собственный дом! Пожар! Караул!.. А который? Ведь домов у него в Киеве не один.
Из дверей зала заседаний Михаил Сергеевич кинулся по лестнице вниз, прямо к парадному ходу. Швейцар едва успел накинуть ему на плечи «николаевскую» — с пелериной — шубу на песцах. Бобровую «мономашку» только сунул в руки.
— Где?.. Который?..
— На Ботанической… господин председатель… где проживаете… Дым, огонь, ваше… превосходительство…
Грушевский бежал уже по улице. На Владимирской густо стояли казаки — и конные, и пешие. Охрана Центральной рады, последние боевые резервы, горстка в полтысячи — сукин сын Петлюра так и не подоспел, куда–то подался, говорят, верхом через Владимирскую горку… Гайдамаки и «вильные козаки» расступались — ведь бежит сам глава государства, пан профессор Грушевский!..
Грушевский стремглав — откуда у старика и силы взялись! — перебежал Бибиковский; слева гремели пулеметы — матросы уже в семнадцатый раз подходили к особняку Терещенко; справа, со стороны Галицкого базара, тоже стучали пулеметы — там наступал, господи твоя воля, батальон сербов и чехов из Славянского полка. Cepбы и чехи тоже перекинулись на сторону восставших и теперь воевали против правительства УНР… Профессор истории Грушевский гневно фыркал: твердили, толковали целый век — славянофилы, славянское братство, кирилло–мефодиевцы, Шевченко!.. Михаил Сергеевич проклял всех: и славянофилов и славянское братство, и Тараса Шевченко — ведь собственный же дом горит; может, как раз братья славяне — чехи и сербы — его и подожгли!..
Но до угла Караваевской, мимо университета святого Владимира — будь проклят и Владимир святой! — Михаил Сергеевич уже едва доковылял: сердце останавливалось, душила астма… Ноги у него подкашивались. До Тарасовской он насилу доплелся. Впрочем, уже недалеко — вот сейчас, сразу за домом, где проживала Леся Украинка… А! Будь проклята и Леся Украинка! Это они, они, Леся Украинка и Михайло Коцюбинский, вслед за своим патроном, Тарасом, посеяли в душах украинцев… смуту! Проклятое «классовое чувство»…
Боже мой, правда! Через забор сада баронессы фон Брадке, сразу за пожарной каланчой и Лыбедским полицейским участком, Михаил Сергеевич увидел клубы дыма — как раз там и стоял его дом… Безобразие, бесчинство! Рядом с полицейским участком! Куда только смотрит полиция? Ах, да… не полиция, а милиция Центральной рады!..
Снизу, от Жилянской, выйдя из–за дома, где жила когда–то Леся Украинка, двигалась навстречу Михаилу Сергеевичу кучка каких–то людей.
— Эй! Ради бога! Спасайте! Помогите! Мой дом горит!
Но у Михаила Сергеевича тут же отнялся язык: они шли с винтовками… Что за люди? С винтовками — бойцы? А какие бойцы, чьи? За Центральную или против Центральной?
Михаил Сергеевич — у него перехватывало дыханье — снова побежал. Проскочить за угол Ботанической раньше, чем они подойдут! Кто их знает, что за люди — с винтовками, но не в гайдамацкой форме…
Но с винтовками шли молодые хлопцы — человек двадцать, — и были они, разумеется, проворнее, чем пожилой профессор; они пересекли Ботаническую, прежде чем Грушевский успел завернуть за угол.
Кто такой?
Какой–то старичок ковыляет.
Отряд сорабмольцев «Третий Интернационал» вел Данила Брыль. Жилянская была уже наша. Красногвардейцы выдвинули вперед разведку — к Ботаническому, к университету. Красногвардейцы — соломенские, демиевские, боженковские, остатки арсенальцев — спешили на помощь матросам: зайти защитникам Центральной рады в тыл от университета и Бибиковского.
Грушевский шлепал посреди улицы — оттепель, слякоть, грязь! — и шел прямо на кучку юношей: останавливаться было уже поздно.
