Четвертая картина была посвящена первой встрече земных людей и мыслящих существ другого мира.
Художник не попытался изобразить эти существа, вероятно, потому, что тогда господствовали взгляды о множественности форм мыслящей материи. Он написал встречу с творением инопланетной цивилизации – гигантским электронным мозгом, управляющим работой автоматических устройств планеты.
Пятая, и последняя, картина изображала автоматическую станцию, заброшенную на пробу атмосферы Сатурна, на кольцо планеты среди осколков скал – остатков спутников, разорванных ее притяжением.
Медленная череда древних картин повторилась еще раз. Затем экран показал отдельные детали живописи и угас, предоставив зрителям по-своему пережить встречу с картинами русского художника.
– Что поразило меня больше всего – это буйство воображения! – воскликнула Та. – Ведь они еще ничего на могли видеть в космосе, исключая своей собственной планеты, конечно, да еще Луны. Но смотрите, как многое здесь передано верно. Какое вдохновение мог получить этот землянин, который не был никогда на других планетах, и он мог написать на картине то, что реально люди увидели лишь сотни лет спустя!
– Я также удивлен, – присоединился Альк. – Особенно когда я понял, что это было тогда, когда человек уже потерял свое первобытное чувство восприятия… И в то же время еще не достиг синтеза эмоций и интеллекта.
– Но я могу понять, – возразил Крес. – Человеческий мозг, отражая необъятные просторы космоса, инстинктивно схватывал его законы, воспроизводя их в изобразительном искусстве. Вот и вышло, что художник предугадал изумрудные оттенки дисперсного сияния ледяных просторов Сатурна, так же как лиловое небо Венеры и ее электрические бури.
– Научная фантастика того времени показала еще более поразительную способность видеть то, что еще не видели тогда, – задумчиво заметил Ниокан.
– И все же ни одна из пяти картин не передает ощущения первой высадки на неизвестную планету. Я подразумеваю восторг ожидания плюс тревогу возможной опасности, вероятность ужасного разочарования.
– Особенно если ожидаете встречу с разумной жизнью, – вмешалась Та.
– О да, когда вам мерещатся строения и мосты в горах и оврагах или каналы и поля на равнинах. И чем ближе вы подходите, тем яснее становится, что эти дела рук человеческих – иллюзия, игра перенапряженного воображения.
– Или вспомните особенные, странные планеты, на которых даже облака кажутся угрожающе нацеленными на вас копьями. Плотный туман вьется гигантским драконом и смотрит на вас упорно и слепо, скрывая под собой мрачные, зловеще выглядевшие горы. – И Та опустила голову, как бы вспомнив темные планеты, впечатления от которых еще не стерла сияющая, прекрасная Земля.
– Главное все же, – заметил Ниокан, – это общее чувство бесконечности космоса тут, рядом, за порогом нашего земного дома.
– Действительно, нет предела нашему желанию исследовать его бездны, ни границ этого исследования. Разнообразие Вселенной неисчерпаемо! – спокойно заметил Крес.
Его три друга ответили жестом согласия.
– Очевидно, наши предки в начале Космической эры еще не развили то очень реальное восприятие невероятного, которое простирается повсюду в необъятных просторах Вселенной, – начал Ниокан, – даже у нас оно подавляет слабовольных, причиняя агорафобию.
– Я не думаю, – возразила Та. – Вспомните наших пещерных предков, которые смотрели на бесконечную непознанную планету, в которой исчезали и растворялись индивидуальные жизни. Где тогда была для них граница мира? Лишь тысячелетия позднее древние греки изобрели их, заключили в них свой мир и определили тем самым его познаваемость…
Последние слова потонули в громовом эхе резкого звука.
– До свидания, друзья! – закричал Крес, выключая гостевой канал.
Башня задрожала, а на боковых экранах возникли озабоченные лица тасманского и кергуэленского операторов.
– Внезапный ураган? – поспешно предположил Крес.
– Да, на высоте около пяти километров, – ответил тасманец.
– Отлично! Это не нарушит режим операции, – удовлетворенно сказал Крес.
– Надо снять жесткость башен. – И тасманец закрепил свои предохранительные лямки.
Крес повторил его действия и нажал на большой красный рычаг.
Вибрация прекратилась.
Подобно спелому колосу ржи, башня нагнулась, припадая к земле, качаясь упруго надо льдами, смутно белевшими сквозь мглу бури. Оператор приспособил свое сиденье к наклону башни. На неукрощенной ледяной шапке Антарктики такие внезапные бури продолжались недолго.
* * *
Крес усилил подачу направляющего тока и терпеливо ждал окончания бури, стараясь представить себе людей прошлого, первыми проложивших дороги в космическое пространство, и тех первых устроителей общества, которые начали предвидеть и покорять до этого неустойчивую и неопределенную судьбу человечества Земли.
Лезвие бритвы
ЛЕЗВИЕ БРИТВЫ
ОТ АВТОРА
В предисловии к первому изданию своего романа я назвал его «экспериментальным», потому что, отступив от прежних канонов художественной литературы, я нагрузил повествование множеством познавательного, научного материала, значительную часть которого пришлось, естественно, дать в форме лекционных монологов.
Со времени первого издания романа я получил тысячи писем, показавших мне как нельзя лучше успех эксперимента. Очевидно, принятая мною форма соответствует потребности читателей настоящего времени, ибо они увидели наиболее интересные стороны «Лезвия бритвы» именно в научнопознавательной нагрузке динамического романа приключений. Критика в опубликованных статьях отнеслась к «Лезвию бритвы» двояко. Одни, с точки зрения старых канонов художественной литературы, осудили роман как неудачу автора. Они были и правы и неправы, потому что роман нарушал требования прежней беллетристики, и неправы в том, что автору не удался его замысел.
Я нарушил каноны сознательно, пытаясь построить произведение нового типа. Огромный интерес читателей показал, что, вероятно, этих произведений должно появляться больше. Другие критики, одобрившие произведение, все же указывали на перегрузку его лекционным материалом.
Научные исследования первостепенной важности для познания человека не изменили своей линии за прошедшие десять лет и по-прежнему отстают от темпов развития наук физико-математических. Пожалуй, в некоторых отношениях этот разрыв стал резче, еще острее встали вопросы профилактики психических заболеваний и сохранения природы. Осевая ориентировка романа оказалась совершенно верной. В настоящем издании мне не пришлось ничего исправлять, а только дополнить и подкрепить поставленные вопросы некоторыми новыми фактами.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
