и, используя палочки, застопорил крышку в вертикальном положении, чтобы спрятать от окружающих его содержимое. Но как бы он ни пытался скрыть очевидное, стоило ему откинуть крышку и по залу стал распространяться утонченный аромат запеченного в нежном тесте крабового мяса. Как только он вонзил зубы в нежное тонкое тесто, наваристый, обжигающий рот бульон брызнул на язык, согрев своим жаром не только тело, но и душу.
— Ну как, вкусно? — сгорая от нетерпения, Мо Жань внимательно следил за выражением его лица. В его глазах ясно читалась надежда получить похвалу.
Полностью вовлеченный в процесс Чу Ваньнин, не отрываясь от еды, сказал:
— Неплохо, ты тоже попробуй.
— Я не буду есть, это все для тебя, — со счастливой улыбкой на губах Мо Жань не сводил с него пронизанных теплом и светом черных глаз. — Если нравится, попробуй еще с мясом креветки?
Этот молодой человек так искренне и неотрывно смотрел только на него своими черными как смоль глазами, из-за муки на щеке казавшимися еще ярче, и выглядел таким уязвимым и очаровательным, что сердце Чу Ваньнина не могло не дрогнуть.
Он все еще не мог понять, почему Мо Жань оставил красавца Ши Мэя и обратил свой взор на него. Но сейчас в этом ясном и уверенном взгляде не было и намека на то, что в его сердце осталось место для кого-то другого, что не могло не вселить уверенность в сердце любого даже самого неуверенного в себе человека.
После ужина староста деревни пригласил всех пойти посмотреть представление труппы бродячих артистов, которое должно было пройти на установленном около реки деревянном помосте, откуда уже доносился звон цимбал и звуки хуциня[184.3]. На сцену вышли шуты, акробаты и актеры с выбеленными лицами[184.4]. Струящиеся рукава плыли по ветру, яркие маски сменяли друг друга, один из артистов под барабанную дробь поднял голову к небу и, убрав медную трубку изо рта, изрыгнул столб пламени. В огненной вспышке ярко засверкали бусы и заколки в волосах актеров и зрителей. Толпа ахнула и разразилась громкими аплодисментами.
Чу Ваньнина никогда не интересовали подобные низкопробные трюки. Во-первых, уловки простых смертных выглядели слишком уж неловко, а так как он с первого взгляда мог раскрыть секрет их фокусов, то не испытывал никакого азарта, а значит и удовольствия. Во-вторых, во время таких представлений вокруг сцены яблоку было негде упасть, а ему никогда не нравились шум и суета.
Так как не только он, но и Ши Мэй оказались не заинтересованы, они без лишних слов собрались покинуть деревенский праздник. Мо Жань не стал возражать и просто молча пошел рядом с ними, лишь оглянувшись напоследок на ярко освещенную сцену.
Ши Мэй мягко напомнил ему:
— Пойдем, уже поздно. Глава, наверное, уже начал волноваться.
— Угу.
Мо Жань без лишних слов склонил голову и поспешил догнать своих спутников, но, пройдя всего несколько шагов, услышал, как Чу Ваньнин с деланным равнодушием спросил:
— Хочешь посмотреть?
— Это ведь «Ван Кай и Ши Чун состязаются в богатстве[184.5]». Довольно интересная постановка.
Он не признал, что хочет посмотреть на представление, но и не стал этого отрицать, поэтому Чу Ваньнин, выслушав его ответ, спокойно сказал:
— Тогда давай вернемся и посмотрим.
Ши Мэй застыл в растерянности:
— Учитель, мы уже задержались из-за ужина и не вернулись вовремя. Если еще и на представление останемся...
Чу Ваньнин прервал его:
— Просто посмотрим и сразу вернемся.
Ши Мэй кротко улыбнулся и мягко ответил:
— Хорошо, как скажете, Учитель.
Все трое вернулись и, протиснувшись сквозь оживленную толпу, пробрались поближе к сцене. Многие беженцы из Линьи никогда раньше не были в здешних местах и не видели традиционную сычуаньскую оперу. Порхающие в воздухе длинные струящиеся рукава, яркие костюмы и постоянно сменяющиеся гротескные театральные маски изумляли их. Многие цокали языками от восхищения. Чтобы маленькие дети могли видеть происходящее на сцене, взрослые сажали их себе на плечи.
— Государь пожаловал мне кораллы и дерево из яшмы. Эти бесценные сокровища ослепляют….
На сцене Ван Кай и Ши Чун пыжились изо всех сил, пытаясь показать кто из них богаче, краснея от гнева и пытаясь потеснить противника.
— Кто еще сможет выстлать обратный путь в пятьдесят ли* пурпурным шелком?
— Отлично! Ха-ха-ха, так принеси еще отрез!
Глаза всех, кто смотрел представление, ярко сияли, дети спешили набить рот пирожными, чтобы освободить руки и вместе со взрослыми громко хлопать в ладоши.
Это было не Верхнее Царство, где больше всего ценились хорошие манеры. Здесь люди все вместе с детским простодушием радовались зрелищу. Никто не сидел с невозмутимым лицом, потягивая жасминовый чай, пока слуга разминал ему спину, служанка обмахивала опахалом, а актеры, не чувствуя поддержки зрительного зала и не вкладывая душу, просто отрабатывали гонорар. Так уж вышло, что там, где всем правит богатство и изысканность манер, частенько царит атмосфера скуки и даже самая прекрасно исполненная ария «Князь расстается с наложницей[184.6]» звучит пресно и безвкусно.
Эти люди были простыми и бесхитростными, зато прямо-таки горели энтузиазмом. Дурно воспитанные и шумные, они толпились, наступая друг другу на ноги, громко аплодировали и еще громче кричали, распространяя вокруг себя живую энергию праздника. Качаясь на волнах всеобщего веселья, Чу Ваньнин почувствовал себя не в своей тарелке. Такой скучный человек, как он, скорее предпочел бы сидеть за чашкой чая в Верхнем Царстве, слушая заунывную арию «Князь расстается с наложницей», вместо того чтобы стоять в возбужденной толпе, наблюдая, как Ван Кай препирается с Ши Чуном.
Рядом с ним был еще один человек, которому тоже не нравилась эта шумная атмосфера деревенского праздника.
Он стойко терпел толкотню и шум, но от пения зурны и звона медных тарелок и колокольчиков у него очень скоро разболелась голова. Воспитание не позволяло этому вежливому мужчине проявлять недовольство, и он продолжал сохранять доброжелательное выражение лица ровно до того момента, когда на сцене с «разбитыми кораллами» стоящий рядом рослый детина вдруг резко подпрыгнул на месте и начал колотить в ладоши, да так интенсивно, что случайно опрокинул чайный напиток[184.7] стоявшего рядом с ним паренька прямо на Ши Мэя.
— Ох! Виноват! Вы уж простите!
— Господин бессмертный! Как же неудобно-то вышло, я такой неуклюжий!
Ши Мэй поспешил успокоить их:
— Ничего страшного, это пустяк.
Но теперь на его одежде было большое неряшливое пятно. Вздохнув, он с сожалением сказал
