Читаем без скачивания Рубеж. Пентакль - Генри Лайон Олди

И побрел обратно, недоумевая.

Песочница, абрикосы, мусорка, где скупают очки, склон, лужа…

Ладно, невелик крюк. Обойдем квартал с улицы.

Джульетта терпеть не могла вставать рано.

Жизнь в искусстве, как сказал некий Алексеев, прославленный под совсем другой фамилией, подразумевала «совиный» режим. Но с недавних пор Джульетту мучила бессонница, липкая и тягучая, как растаявшая ириска «Золотой ключик». Едва забывшись к пяти утра, она вскакивала в пол – восьмого, таращила слипающиеся глаза в сумрак и думала о разном. Мысли перескакивали с одного на другое, сбоили, застревали между ржавыми шестеренками, обещая головную боль и убитый день.

Афоризм: из убитых дней складываются вырванные годы.

«Валяй, красавица, проснись! Открой сомкнуты негой взоры…»

Кое-как умывшись, Джульетта приободрилась. Увы, брошенный в зеркало взгляд разом смел всю бодрость, как веник единым взмахом сметает мусор в совок. Согласившись, что рубенсовские красавицы и гоголевские Солохи нынче, увы, не в моде, она послала внутренний голос к арапам и отправилась на кухню. Где утешила себя двумя десятками пельменей «Сударушка» с майонезом. Пропадать, так с музыкой. Хорошо, что дочка на лето перебралась к бабушке на дачу. Иначе не миновать упреков. Молодежь жестока, в особенности к близким родственникам.

Кофе придал действительности стеклянную хрупкость.

Машинально принявшись убирать на кухне, она размышляла о грязной посуде. Ничего нельзя оставлять на завтра. Ничего. Посуду – в особенности. Иначе засохшие остатки пищи и горка тарелок в раковине способны убить последние ростки добра в вашей душе. Отскребая терочкой вчерашнее оливье, сама не заметишь, как станешь Джекой Потрошительницей. Возьмешь в левую руку терочку, в правую – столовый ножик, пойдешь ночью искать по белу свету, где оскорбленному есть чувству уголок…

Дурацкие мысли. Это от недосыпа.

Начать принимать снотворное она боялась.

Решив выпить еще чашечку «chibo», Джульетта с детской обидой выяснила: кофе в доме закончился. И растворимый, и молотый. Как назло, призрак дымка над ароматным густо-коричневым бальзамом щекотал ноздри. Браня себя за излишнюю впечатлительность, она навела первичный марафет, быстренько оделась, сунула портмоне в карман летнего кардигана и вышла на улицу.

– Доброе утро, Лев Макарович!

– Здоровеньки булы…

Лев Макарович, всенародно избранный комендант двора по прозвищу Царь Зверей, без особой приязни кивнул «гулящей цяце». Он вообще не мог понять, отчего тунеядцев, каковыми он считал всех, кроме шоферов, военных и работников жилищно-коммунального хозяйства, в последние годы не привлекают по статье. Будь его воля…

Позавчера, вспомнила Джульетта, Царь Зверей сцепился с бродячим проповедником из секты-новодела «Евреи за Иисуса». Проповедник был пойман на месте преступления – он как раз вешал свои листовки на дверях подъезда – и убит наповал беспощадным аргументом.

– Хлопец! – рыкнул Лев, ознакомившись с содержанием прокламации. – Я всю войну за баранкой проездил, а ты мне, старому партийцу, будешь говорить, что наш Христос – еврей? А ну кыш отсюда!

И бежал еретик, посрамленный…

Джульетта рассмеялась, вспомнив грозное лицо коменданта, но осеклась. К этому времени она не спеша дошла до угла улицы, а дальше идти было некуда. Вместо пересечения с Бассейной, где она собиралась свернуть направо, к продуктовому магазину, улица заканчивалась тупиком.

Дорогу перегораживал пятиэтажный дом.

На всех балконах сушилось белье, и это добило Джульетту. Словно тупик капитулировал перед судьбой, вывесив белые флаги.

Запах кофе таял в утреннем воздухе, пока не исчез совсем.

– Ангидрид твою перекись марганца!

Замок опять заело. Аптекарь долго бренчал ключами, пытаясь запереть квартиру, и ругался химическими формулами. С шестой попытки железный мерзавец наконец сдался. Давно надо его поменять или хотя бы перебрать-смазать. Да все руки не доходят.

Спускаясь по лестнице, Аптекарь взглянул на часы.

Ч-черт, опоздал! Планерка в ЖЭКе наверняка успела закончиться. Сантехника теперь придется ловить в подвале 6-го дома. Данилыч сказал: он там вечно с утра околачивается. Ссылаясь, блин, на «плановую проверку коммуникаций». А на самом деле дрыхнет, сукин кот, либо похмеляется после вчерашнего. Ничего, разбудим. И на опохмелку дадим, потому как с неисправным бачком надо что-то делать.

Для того и на работе отгул взял.

При мысли о работе у Аптекаря, который был никаким не аптекарем, а научным сотрудником Фармакадемии, окончательно испортилось настроение. Оно и раньше было не ахти, а сейчас вообще упало ниже нуля по Кельвину. Пусть физики и утверждают, что такое невозможно. Физикам хорошо, им Фармакадемия – звук пустой.

Синтез третью неделю не ладился. Выход активного вещества для нового препарата застрял на заговоренных 13 % и подниматься не желал хоть убей. Любые ухищрения шли прахом. Завлаб метал громы и молнии, срывая досаду на мелкой сошке. Больше всех доставалось, естественно, Аптекарю, как основному разработчику синтеза. Согласно теории, выход предполагался не менее 40 %, в пень ее, эту теорию!

До знакомого подвала он добрался за пять минут.

Спустился по обвалившимся ступенькам, по старой суеверной привычке перешагнув через седьмую, «подлую». В детстве, когда местная пацанва играла здесь в партизан, эта ступенька пользовалась дурной славой. А за лазанье в подвал родители, если узнавали, давали ремнем по заднице. Тогда, кстати, его и прозвали Аптекарем – из-за пристрастия к самодеятельным опытам. Помнится, когда он впервые ухитрился сварить слезогонку…

Дверь оказалась не заперта. Аптекарь нашарил слева, на стене, выключатель. Под потолком вспыхнула пыльная лампочка в «клетке» из проволоки.

«Чтоб не убежала!» – шутил в школьные годы одноклассник Сашка Петренко.

Дальше начинался коридор с боковыми каморами. В тех, что побольше, горели знакомые лампы-узницы. Не обнаружив там искомого сантехника, Аптекарь сунулся проверять темные закутки, ругая себя, что не прихватил фонарик. Никого. В дебри дальних лабиринтов он лезть раздумал. «Там и ноги переломать запросто…» – убеждал он себя, стесняясь признать, что в сердце проснулись старые детские страхи.

«Значит, этот гад еще в ЖЭКе!»

Аптекарь решительно зашагал к дальнему выходу из подвала. Оттуда дверь вела на соседнюю улицу, где располагался ЖЭК. Надо срочно отловить бездельника! Иначе жена насмерть запилит.

Однако двери он не обнаружил. Лампочка освещала щербатый кафель стен, груды мусора на полу – и никакой двери.

Тупик.

Иногда Эскулап полагал, что прекрасно обошелся бы без тесного знакомства с папашей Фрейдом и всеми присными его, не к ночи будь помянуты. Ибо от многого знания – многие печали и томление души.

К счастью, ночь прошла и наступило утро.

Идя по улице до следующего двора, где в гараже ждал хозяина верный Росинант на колесах, он раскланивался со знакомыми. Вот холерик Рахович со своим кобелем Диком. Обоих стоило удушить в колыбели, на благо прогрессивному человечеству. Вот Нюрка Гаврошенко, патентованная ведьма с лицензией. Никакого интереса для современной психиатрии: деловитая шарлатанка, отлично знающая, что деньги не пахнут. Максим, студент-историк, вернувшийся из последней экспедиции законченным невротиком. Шумные отроки с пивом: слышь, пацаны, эта телка мне типа и говорит…

Иногда мир казался Эскулапу гигантским дурдомом.

– Денис, поздоровайся с дядей!

– Здрасте…

Выведя машину из гаража, он сел за руль и некоторое время просто сидел, думая о пустяках. Глубоко-глубоко, под бесстрастной и приветливой маской, занозой сидела скука. Вернуться домой, запереться и дня три никуда не выходить. Бездумно смотреть в потолок, пить красный «Мускат», ждущий в баре с весны, не отвечать на телефонные звонки. Остаться наедине с собой. Белка хочет выбраться из вертящегося колеса, белка хочет взять в лапы орешек и забыть о вращении, сводящем с ума.

«Вы хотите об этом поговорить, господин Эскулап?»

Нет. Не хочу.

Он выехал со двора и медленно тронулся вдоль улицы, к повороту на Тебелинку. В кармане уныло брякнул мобильник. Левой рукой Эскулап достал аппарат и посмотрел на экран. Сообщение. «Доводим до вашего сведения, что срок действия услуги „Семья-копейка“ истекает такого-то числа…»

Судьба-индейка.

Семья-копейка.

Он еле-еле успел затормозить. Там, где был проезд, сегодня все оказалось совсем иначе. Витрина с горами обуви – туфли, кроссовки, женские босоножки, ботинки с высокой шнуровкой. Внутри магазина скучали две продавщицы: хрупкая блондинка и знойная шатенка. Обе – крашеные.