– Ну и ответ! – сказал Изя, ужасно тараща глаза. – Да такими ответами целую армию разложить можно, не то что несчастных водителей… Я, мол, ребятушки, хоть сейчас готов назад, да вот зверь-начальник не пускает… Вы сами-то понимаете, зачем мы идем? Ведь вы же доброволец, вас никто не принуждал!
– Слушайте, Кацман… – попытался прервать его Кехада. – Давайте говорить о деле!
Изя даже не взглянул на него.
– Вы знали, что будет трудно, Эллизауэр? Знали. Знали, что не за пряниками идем? Знали… Знали, что Городу нужна эта экспедиция? Знали – вы образованный человек, инженер… Знали приказ: идти, пока хватает горючего и воды? Прекрасно знали, Эллизауэр!
– Да я ведь не возражаю! – торопливо заговорил вконец перепуганный Эллизауэр. – Я ведь только вам объясняю, что мои объяснения… то есть что мне не ясно, как им надо отвечать, потому что меня ведь спрашивают…
– Да перестаньте вы вилять, Эллизауэр! – решительно сказал Изя. – Все предельно ясно: дальше идти боитесь, ведете моральный саботаж, разложили собственных подчиненных, а теперь прибежали сюда жаловаться… А вам, между прочим, даже пешком ходить не приходится. Все время ездите…
Давай, Изя, давай, голубчик, думал Андрей с умилением. Врежь ему, паскудине, врежь!.. Он уже обгадился, сейчас в сортир попросится…
– И вообще я не понимаю, из-за чего вся эта паника, – продолжал Изя все так же решительно. – Геология нас подвела? Да господь с ней, с геологией, обойдемся и без геологии. Без космографии тем более обойдемся… Неужели не ясно, что главное наше дело – разведка, сбор информации. Я лично утверждаю, что экспедиция уже сегодня сделала очень много, а может сделать еще больше. Трактор поломался? Не страшно. Пусть его здесь ремонтируют, два дня или десять, я не знаю – оставим здесь самых усталых и больных, а на втором тракторе двинемся потихонечку дальше. Воду найдем – остановимся, подождем оставшихся. Ведь все очень просто, ничего особенного…
– Да, конечно, все очень просто, Кацман, – желчно сказал Кехада. – А пулю в спину не хотите, Кацман? Или в лоб? Вы слишком увлеклись своими архивами, ничего вокруг не замечаете… Солдаты дальше не пойдут. Я это знаю, я слышал, как они договаривались…
Эллизауэр вдруг воздвигся у него за спиной и, бормоча невнятные извинения, демонстративно держась за живот, кинулся вон из комнаты. Крыса, со злорадством подумал Андрей. Сволочь трусливая. Дристун…
Кехада будто ничего не заметил.
– Из своих геологов я могу положиться только на одного человека, – продолжал он. – На солдат и на водителей нельзя полагаться вообще. Конечно, вы можете расстрелять одного или двоих для острастки… может быть, это поможет. Не знаю. Сомневаюсь. И я не уверен, что вы имеете моральное право так поступать. Они не хотят идти, потому что чувствуют себя обманутыми. Потому что они ничего не получили от этого похода и теперь уже не надеются получить. Эта прекрасная легенда, которую так находчиво придумал господин Кацман, – легенда насчет Хрустального Дворца – действовать перестала. Преобладают, знаете ли, Кацман, другие легенды…
– Какого черта? – сказал Изя, заикаясь от негодования. – Я ничего не придумывал!..
Кехада отмахнулся от него почти добродушно.
– Ладно, ладно, теперь это уже не имеет никакого значения. Теперь уже ясно, что дворца не будет, так что и говорить здесь не о чем… Вы же прекрасно знаете, господа, что три четверти ваших добровольцев шли в этот поход за добычей и только за добычей. И что они получили вместо добычи? Кровавый понос да вшивую идиотку для ночных развлечений… Но дело даже не в этом. Мало того, что они разочарованы, – они еще и напуганы. Скажем спасибо господину Кацману. Скажем спасибо господину Паку, которому мы так любезно предложили стол и дом в экспедиции. Стараниями этих господ люди чрезмерно много узнали о том, чт<о> нам предстоит, если мы двинемся дальше. Люди боятся тринадцатого дня. Люди боятся говорящих волков… Мало нам было акульих волков – нам пообещали говорящих!.. Люди боятся железноголовых. А в сочетании с тем, что они уже повидали – все эти немые с вырезанными языками, заброшенные концлагеря, одичавшие кретины, которые молятся источникам, и хорошо вооруженные кретины, которые ни с того ни с сего стреляют из-за угла… В сочетании с тем, что они увидели за сегодняшний день, здесь, в этих домах – эти кости в забаррикадированных квартирах… Прелестное и внушительное получается сочетание! И если вчера солдат больше всего на свете боялся сержанта Фогеля, то сегодня ему на Фогеля уже наплевать – у него есть страхи пострашнее…
Кехада наконец замолк и, переводя дух, вытер пот, обильно выступивший на его толстом лице. И тут полковник, иронически подняв одну бровь, произнес:
– У меня создается впечатление, что вы и сами основательно напуганы, господин Кехада. Или я ошибаюсь?
Кехада скосил на него красный глаз.
– За меня не беспокойтесь, полковник, – проворчал он. – Если я чего-нибудь и боюсь, так это – пули между лопаток. Ни за что ни про что. От людей, которым я, между прочим, сочувствую.
– Вот как? – заметил полковник. – Ну что ж… Я не берусь судить о важности настоящей экспедиции и не берусь указывать начальнику экспедиции, как ему надлежит поступать. Мое дело – выполнять приказания. Считаю, однако, необходимым сказать, что все эти рассуждения насчет бунта и неповиновения представляются мне праздной болтовней. Предоставьте моих солдат мне, господин Кехада! Если угодно, можете предоставить мне и тех ваших геологов, которым вы не доверяете. Я с удовольствием ими займусь… Должен обратить ваше внимание, советник, – все с той же убийственной вежливостью продолжал он, поворачиваясь к Андрею, – что сегодня здесь слишком много говорят о солдатах, причем почему-то как раз те лица, которые к солдатам никакого официального отношения не имеют…
– О солдатах говорят лица, – зло прервал его Кехада, – которые круглосуточно работают, едят и спят рядом с ними…
В возникшей тишине послышался легкий скрип кожаного кресла: полковник сел очень прямо. Некоторое время он молчал. Тихонько приоткрылась дверь, Эллизауэр с постной улыбкой, слегка кланяясь на ходу, прокрался к своему месту.
Ну, торопил Андрей, во все глаза глядя на полковника. Ну! Врежь ему! По усам! По роже ему, по роже!..
Полковник наконец заговорил:
– Должен также обратить ваше внимание, советник, что среди некоторой части командного состава обнаружилось сегодня явное сочувствие и, более того, потворство вполне понятным, обычным, но совершенно нежелательным настроениям среди нижних чинов армии. Как старший офицер я имею заявить следующее. В том случае, если упомянутые потворство и сочувствие примут какие-либо практические формы, я буду поступать с потворствующими и сочувствующими, как полагается поступать с таковыми в полевых условиях. В остальном, господин советник, имею честь заверить вас, что армия и впредь готова выполнять любые ваши распоряжения.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
