в Блэкпуле. – Его неугасимая улыбка стала еще шире.
Мы прошли в заднюю комнату, где на буром линолеуме стоял шаткий раскладной стол. Я увидел раковину в углу, несколько полок с бутылями и шкафчик, выкрашенный белой краской. В воздухе стоял легкий застарелый запах карболки и кошачьей мочи.
– Тут я осматриваю животных, – не без гордости объяснил Стьюи и посмотрел на часы. – Двадцать минут шестого. Через десять минут начинается прием. А пока давайте я покажу, что тут и как.
Осмотр продолжался недолго, потому что смотреть, собственно, было нечего. Я знал, что в Хенсфилде подвизается весьма фешенебельная ветеринарная фирма, а Стьюи обслуживает главным образом бедняков. И его приемная была типична для практики, которая дышит на ладан. Все имелось словно бы в единственном числе: одна прямая хирургическая игла, одна изогнутая, одни ножницы, один шприц. Выбор лекарств был крайне ограничен, но зато пузырьки и банки для них отличались редким разнообразием – особенно пузырьки: таких неожиданных форм мне в ветеринарных аптеках видеть еще не доводилось.
– Конечно, тут похвастать особенно нечем, Джим, – сказал Стьюи, словно читая мои мысли. – Практика у меня не модная, и зарабатываю я мало. Но концы с концами мы сводим, а ведь это главное.
Я вспомнил, что ту же фразу он сказал в тот день, когда мы познакомились на скачках. По-видимому, дальше, чем сводить концы с концами, его честолюбие не шло.
Он приподнял занавеску, отделявшую дальнюю часть комнаты.
– А это, так сказать, зал ожидания. – Он улыбнулся, заметив, с каким удивлением я оглядел десяток стульев, расставленных у трех стен. – Не слишком роскошно, Джим, и очереди на улице не выстраиваются. Но ничего, живем.
В дверь уже входили клиенты Стьюи: две девочки с черной собакой, старик в кепке с терьером на веревочке, подросток с кроликом в корзине.
– Ну что ж, начнем, – сказал Стьюи, натянул белый халат, откинул занавеску и пригласил: – Пожалуйста, кто первый?
Девочки поставили свою собаку на стол: длиннохвостая многопородная дворняжка содрогалась от страха, опасливо косясь на белый халат.
– Ну-ну, малышка, – проворковал Стьюи, – я тебе больно не сделаю. – Он ласково погладил дрожащую голову и только потом повернулся к девочкам. – Так в чем беда?
– Она на ногу припадает, – ответила одна из них.
Словно в подтверждение, собачонка жалобно подняла переднюю лапу. Стьюи забрал ее в огромную ручищу и начал бережно ощупывать. Меня поразила эта мягкая нежность в таком, казалось бы, неуклюжем великане.
– Кости целы, – объявил он. – Просто немножко потянула плечо. Постарайтесь, чтобы она поменьше бегала, а утром и вечером втирайте вот это.
Он отлил беловатое притирание из бутыли в пузырек непонятной формы и протянул его девочкам.
Одна из них разжала кулачок, стискивавший шиллинг.
– Спасибо, – сказал Стьюи без малейшего удивления. – До свидания.
Он осмотрел еще нескольких животных и уже снова направился к занавеске, чтобы позвать следующего, но тут через другую дверь прошли два уличных оборвыша, таща бельевую корзинку со всевозможными бутылками и склянками.
Стьюи нагнулся над корзиной и начал с видом знатока перебирать бутылочки из-под соусов, банки из-под маринадов, былые вместилища кетчупа. Наконец он принял решение и заявил:
– Три пенса.
– Шесть, – хором сказали оборвыши.
– Четыре, – буркнул Стьюи.
– Шесть, – пропели оборвыши.
– Пять, – не сдавался мой коллега.
– Шесть! – Их тон стал победоносным.
– Ну ладно, – вздохнул Стьюи, отдал требуемую монетку и начал складывать свое новое приобретение под раковину.
– Я сдираю этикетки, Джим, и кипячу их как следует.
– Угу.
– Все-таки экономия.
Так я узнал тайну этой странной аптечной посуды.
Последний клиент появился из-за занавески в половине седьмого. Весь прием я наблюдал, с каким тщанием Стьюи неторопливо осматривал каждое животное и выбирал наилучшее лечение в пределах своих ограниченных ресурсов. Гонорар его исчерпывался одним-двумя шиллингами, и я понял, почему он только-только сводит концы с концами.
И еще я заметил, что всем клиентам он нравится. Да, его приемная оставляла желать лучшего, но зато он сам был неизменно внимателен и добр.
Последней была дородная дама, очень чопорная и выражавшаяся на самом изысканном литературном языке.
– Моя собачка была на прошлой неделе укушена в шею, – объявила она, – и боюсь, в рану проникла инфекция.
– Да-да, – озабоченно кивнул Стьюи, и пальцы-бананы порхающим движением ощупали распухшую шею животного. – Ничего хорошего. Если мы не примем мер, дело может кончиться абсцессом.
Он долго выстригал шерсть и обрабатывал глубокую ранку перекисью водорода. Потом вдул в нее присыпку, наложил ватный тампон и забинтовал. Затем он сделал антистафилококковую инъекцию, а в заключение вручил даме бутылку из-под соуса с раствором акрифлавина.
– Применяйте, как указано в рецепте, – сказал он.
Наступила пауза, и дама выжидательно открыла кошелек.
После долгой внутренней борьбы, о которой свидетельствовало подергивание щек и век, он наконец решительно расправил плечи.
– Три шиллинга шесть пенсов.
По меркам Стьюи это был огромный гонорар, хотя в любой другой ветеринарной лечебнице такая сумма составила бы минимум, и я даже не уверен, не назначил ли он ее в убыток себе.
Когда дама удалилась, во внутренних комнатах внезапно поднялся оглушительный гвалт. Стьюи одарил меня сияющей улыбкой.
– Мег вернулась с ребятками. Идемте, я вас познакомлю.
Мы вышли в коридор и погрузились в невероятный шум и суматоху. Дети кричали, визжали, прыскали от смеха; звякали ведерки и лопаточки; большой мяч прыгал от стены к стене, и все перекрывал безжалостный плач младенца.
Стьюи шагнул в центр сумятицы и извлек оттуда худенькую женщину.
– Моя жена, – произнес он с тихой гордостью и посмотрел на нее, словно подросток на кинозвезду.
– Здравствуйте, – сказал я.
Мег Брэннан пожала мне руку и улыбнулась. Ее неотразимая прелесть существовала только в глазах ее мужа. Она сохраняла остатки миловидности, но ее лицо несло следы нелегко прожитых лет. Я представил себе ее жизнь – матери, домохозяйки, кухарки, секретарши, регистраторши и ветеринарной сестры!
– Ах, мистер Хэрриот, вы и мистер Фарнон так добры, что согласились нас выручить. Мы просто мечтаем об этой поездке! – В ее глазах отсвечивало отчаяние, но они были очень добрыми.
Я пожал плечами.
– Миссис Брэннан, о доброте тут речи нет. Я уверен, что извлеку для себя много пользы, и от души надеюсь, что вы все чудесно отдохнете! – Говорил я совершенно искренне, – судя по ее виду, отдохнуть ей было абсолютно необходимо.
Меня познакомили с детьми, но я так до конца в них и не разобрался. Кроме младенца, который вопил не переставая во всю силу поистине железных легких, имелось как будто три мальчика и три девочки, но точно сказать не могу – слишком быстро они проносились то туда, то сюда.
Утихомирились они (ненадолго) только
