окружим его голограммами огромных грузовиков, увеличенными во много раз — наверное, такими машины кажутся котенку. Дадим ему проникнуться этими образами в сопровождении мощных звуковых эффектов, а потом собьем настоящим грузовиком, но не насмерть: пусть умрет медленно, как умирают чаще всего сбитые транспортом животные.
— Вас это устраивает, мадам?
Меня чуть не вырвало.
— За неимением лучшего сойдет.
— Если такой клиент обнаружится, мы сохраним его для вас. Но тем временем мы должны подобрать вам другого, дабы вы не чувствовали себя ущербной в нашем кругу.
Это было неделю назад, и мне начинает казаться, что если я быстренько не подберу себе клиента, то… мы не хотим вас торопить, но… если вы вскоре не нанесете удар, кто может поручиться, что вы не выдадите нас прокторам Верховного Епископа?
Надо было мне во время своей японской миссии в Тридцатые годы повнимательнее прислушаться к рассказам о той женщине, которая могла быть мной. Если бы я точно знала, что в тот период действительно существовала в трех лицах, то сейчас спала бы спокойнее, ведь моя третья ипостась относилась бы к моему личному будущему и означала бы, что я выберусь из этой переделки живой.
Остаться живой — вот в чем штука. Правда, Пиксель? Пиксель! Пиксель!
У, чтоб тебе!
* * *
Перемены. В 1972 году умерла во сне Принцесса Полли — должно быть, от сердечного приступа, но я не стала делать вскрытие. Старая маленькая леди прожила долгую и, как мне кажется, в целом счастливую жизнь. Я вознесла молитву Бубастис <правильнее Баст — египетская богиня радости и веселья, изображалась с головой кошки>, прося ее принять в кошачий Эдем черно-белую кошечку, которая никогда не царапалась и не кусалась без веской причины и, к несчастью, имела только одного котенка — с помощью кесарева сечения.
Котенок был мертвый, и Полли после него удалили машинку — хирург сказал, что нормального потомства у нее никогда не будет и незачем рисковать другой беременностью.
Другого котенка я заводить не стала. В семьдесят втором мне было девяносто лет (по легенде пятьдесят девять, и я из кожи вон лезла гимнастика, диета, осанка, косметика, туалеты, — чтобы выглядеть на сорок). В девяносто лет существовала возможность и даже вероятность того, что кот или кошка переживет меня. Я решила не рисковать.
В Альбукерке я переехала, потому что там не было призраков. Канзас-Сити же так и кишел призраками моего прошлого — и печальными, и радостными. Я старалась не проезжать мимо нашего старого дома на бульваре Бентона или мимо того места, где когда-то стояла наша ферма, чтобы не портить счастливое "что бывало" неприглядным "что есть".
Центральную среднюю школу я предпочитала помнить такой, какой она была, когда в ней учились мои дети. В те дни, по оценкам Вест-Пойнта, Аннаполиса, Массачусетского технологического и прочих элитных заведений.
Центральная считалась лучшей средней школой Запада, не уступавшей привилегированным подготовительным школам вроде Гротона или Лоренсвилла.
Теперь она превратилась в какие-то ясли для переростков, куда каждый день съезжались полицейские патрульные машины — остановить драку, конфисковать ножи и вытрясти из "детишек" наркотики. В этой средней школе половине учеников не следовало бы выдавать свидетельство и об окончании начальной, поскольку они не умели толком ни читать, ни писать.
Но в Альбукерке призраков не водилось. Я никогда там не жила, и у меня там не было ни детей, ни внуков. (Разве что правнуки?) Город, к счастью (как считала я), обошла стороной бегущая дорога № 66. Старое Шестьдесят шестое шоссе, называвшееся когда-то "главной улицей Америки", проходило прямо через Альбукерке, но придорожный город № 66 вырос намного южнее нас — мы его не видели и не слышали.
Повезло Альбукерке и в том, что его обошли стороной многие пороки Безумных Лет. Несмотря на свое стовосьмидесятитысячное население, часть которого, как обычно тогда, постепенно утекала в придорожный город, он сохранил милый облик небольшого городка, столь привычный в начале века и столь редкий во второй его половине. В Альбукерке находился главный корпус Университета Нью-Мексико, президент которого, по счастью, не поддался вздорным веяниям шестидесятых годов. Студенческий бунт (в котором участвовала только часть студентов) имел там место только однажды. Доктор Макинтош выгнал всех бунтовщиков и отказался принять их назад. Родители кинулись жаловаться в столицу штата Санта-Фе, но доктор Макинтош заявил попечителям и властям, что, пока во главе университета стоит он, в учебном городке будет соблюдаться порядок и цивилизованные нравы. Если у них не хватит духу поддержать его, он немедленно уйдет, и пусть на его место берут какого-нибудь дохлого мазохиста, которому в радость управлять сумасшедшим домом. Его поддержали.
В семидесятом году во всех университетах Америки для половины первокурсников был введен предмет, называемый "английский А" или как-то похоже, но известный повсеместно как "английский для тупиц". Став президентом, доктор Макинтош отменил сей предмет и прекратил прием студентов, которые в нем нуждались. "Налогоплательщикам содержание одного студента обходится по меньшей мере в семнадцать тысяч долларов в год, заявил он. — Чтение, письмо и грамматику проходят в начальной школе. Если абитуриент недостаточно хорошо усвоил эти предметы, чтобы учиться здесь, пусть возвращается в ту грамматическую школу, которая его недоучила. Тут ему не место. Я не стану тратить на него деньги налогоплательщиков".
Родители опять подняли скандал, но родителей полуграмотных абитуриентов было меньшинство, а большинству избирателей и законодателей штата позиция президента пришлась по вкусу.
Пересмотрев учебную программу университета, доктор Макинтош издал распоряжение, согласно которому все студенты в любое время могли подвергнуться проверке на наркотик, то есть должны были по первому требованию сдать на анализ кровь, мочу и прочее. Уличенных исключали навсегда.
Помещения таких студентов тут же обыскивались на вполне законном основании — семеро городских судей охотно днем и ночью выдавали по такому случаю ордера. Никаких сантиментов не допускалось — всем, у кого находили наркотики, предъявлялось обвинение.
Что касается торговцев наркотиками, то специально ради них законодательное собрание штата возродило прекрасный старый обычай: публичное повешение. На площадях воздвигли виселицы. Приговоренные к смерти дилеры апеллировали, разумеется, и в верховный суд штата, и в Вашингтон, но поскольку пять членов Верховного суда США, включая председателя, были назначены еще президентом Паттоном, дилерам из Нью-Мексико не приводилось жаловаться на медлительность правосудия. Один предприимчивый юноша прожил от ареста до Джека Кетча <то есть до палача> ровно четыре недели. В среднем же этот период, когда система вступила в силу, продолжался примерно два месяца.
Союз борьбы за демократические свободы, как обычно, закатил истерику.
Несколько адвокатов из СБДС за неуважение
