23
Теперь она сама казалась себе опытной лабораторией. В ней, точно в пробирках, ежедневно что-то изменялось – вес, вкус, обоняние, даже цвет кожи и волос. Веру так увлек этот научный процесс наблюдения, что она стала вести дневник. Своим аккуратным, бисерным почерком записывала в тетрадь: «Сегодня хотелось картошки с топленым маслом. И совершенно без соли. А вчера не могла оторваться от маринованных огурцов».
Она пополнела. Сначала исчезла талия, потом платья на животе стали топорщиться, и, наконец, перестали налезать вовсе. Вера съездила в специализированный магазин и приобрела несколько нарядов, соответственных своему положению.
Чувствовала она себя значительно лучше, чем в начале беременности, головокружения прошли, гемоглобин поднялся до высшей отметки. Малыш уже вовсю шевелился, и иногда Вера не могла уснуть всю ночь от его немилосердных пинков.
К началу лета пришли первые материальные плоды их работы. Динарины проекты один за другим проходили тест и запускались в производство, Кобзя уверенно гасил кредит, и даже нашел возможность арендовать еще одно помещение под опыты.
Вера, однако, работать, уже почти не могла. К химикатам она не подходила из страха за ребенка, занималась в основном оформлением бумаг и расчетами, но и там ей все трудней было сосредоточиться. Тут как раз подоспел декрет.
Митя увез Веру к своей тетке в деревню. Там было ужасно скучно, но полезно для здоровья. Тетка держала козу, и кур, каждый день пичкала Веру молоком и свежими яйцами, привозила с пасеки по соседству невероятно вкусный мед, и вообще, ходила за ней, как опытная сиделка. Вера отъелась, округлилась лицом, на щеках у нее заиграл крепкий деревенский румянец, глаза светились довольством. Она пробыла у тетки без малого два месяца, а затем снова перебралась в город.
Роды начались шестого августа. Весь день Вера чувствовала необычайный прилив энергии. Она вымыла полы в квартире, протерла и без того сияющую мебель, наварила целую кастрюлю борща – и все это, не ощущая ни малейшей усталости.
Митя застал жену у зеркала, тщательно подкрашивающей ресницы.
– Детка, по какому случаю парад? – Он удивленно поднял брови.
– Ни по какому, – весело ответила Вера. – Надоело ходить, как чушка. Если я временно не могу похвастаться фигурой, то с лицом-то у меня все в порядке.
– Да, ты права, – рассеянно произнес Митя и стал вешать на плечики плащ.
– Обедать будешь? – спросила его Вера.
– Пожалуй, нет. А что у нас на обед?
– Борщ. И голубцы.
– Ух ты! – Митя вздохнул и с сожалением покачал головой. – Нет. Я успел перекусить. Но все равно, спасибо тебе за заботу.
– На здоровье, – сказал Вера и, внезапно, охнув, резко села на пол.
– Что с тобой? – Митя, отбросив плащ, подлетел к ней. – Тебе плохо?
– Да…нет. Мне кажется… – Вера обеими руками держалась за поясницу.
– У тебя начались схватки, – догадался Митя. – Я сейчас, мигом.
Вера сидела на полу, неловко подвернув под себя ногу, и смотрела, как он снует по квартире. Митя с трудом нашел телефон, затем с таким же трудом, путаясь и сбиваясь, набрал номер неотложки. Запинаясь, пробормотал адрес.
Странно, она совсем не чувствовала волнения. Ей было больно, но терпимо. «Нужно сообщить Динаре,» – мелькнула у нее единственная мысль. Динара и Кобзя после обеда поехали на встречу с заказчиками и вернуться должны были лишь к ночи.
Приехала неотложка. Вера попросила отвезти ее в ту больницу, где лежала на сохранении – у нее с тамошними врачами была договоренность. Митя трясущимися руками складывал вещи. Вера набрала номер Динары, та не отвечала.
В предродовой было устрашающе пусто. Ряды свободных кроватей, и ни одной живой души.
– Неужели никто больше не рожает? – спросила Вера у акушерки.
– Радуйся, что не рожает, – ворчливо ответила та. – Тебе больше внимания будет. А то, как голосят разом десять баб, так света белого не взвидишь.
– Я не буду голосить, – пообещала Вера.
– Будешь, куды ты денешься, – философски заметила акушерка и, шаркая, ушла.
Вера принялась ходить взад-вперед, прислушиваясь к себе. Схватки нарастали, делаясь все более сильными и частыми, как и должно было быть.
Вскоре пришел врач. Он осмотрел Веру и остался доволен.
– Для первых родов все идет как нельзя лучше. Если что, зовите акушерку.
Вера кивнула. Врач ушел. Боль нарастала. Переносить ее можно было с трудом. Вера больше не ходила, она лежала на кровати и ворочалась с боку на бок, стискивая зубы. Иногда она не могла удержаться и протяжно стонала.
Скрипнула дверь. Послышались легкие шаги.
– Милая моя, как ты?
Вера подняла кверху измученное лицо. У постели стояла Ирина Аркадьевна.
– А я-то сегодня как раз дежурю. Мне Виктор Палыч говорит – твою подопечную привезли. Рожает. Ну я оставила пост на Люду, и бегом сюда. Бедняжка моя, губки-то все искусаны. Сейчас умоемся холодной водичкой, и станет сразу легче.
Боль продолжала терзать Веру. Она извивалась и корчилась на кровати, кусала зубами простыню. В промежутках между болью ласковые руки Ирины Аркадьевны гладили ее по лбу, подносили ко рту питье, поправляли мокрые, слипшиеся от пота волосы.
– Терпи, уже немного осталось.
Потом промежутки исчезли, осталась одна боль, как беспросветная полярная ночь. И в самых недрах этой боли зародилось какое-то новое ощущение. Что-то рвалось из ее нутра наружу, рвалось неудержимо, победоносно, невозможно было сдержать эту ликующую, сметающую все на своем пути силу. Вера закричала – громко, захлебываясь, и в крике ее пополам были страх и восторг. Какие-то голоса вразнобой подбадривали ее, давали указания, предостерегали, а она, не слушая их, продолжала кричать, исторгая из себя то, что через несколько мгновений должно было стать самостоятельной жизнью…
24
– Хорошенький! – сказала детская сестра с умилением. – И волосики есть. А глазенки-то черные-черные.
– Покажите мне его. – Вера лежала навзничь на каталке и чувствовала такую усталость, будто только что разгрузила вагон кирпичей.
Сестра нагнулась над столом, потом распрямилась и поднесла к Вериному лицу плотно спеленутый кулек. Вера увидела смуглый, наморщенный лобик, полускрытый блестящей, прямой челкой. Сын. Ее мальчик. Ее кровиночка. Родной, желанный, самый лучший на свете.
У нее из глаз покатились слезы.
– Красавец, – проворковала сестра. – И богатырь. На четыре кило потянул. У вас муж, наверное, брюнет, вон как его масть вашу перебила. Вы-то совсем светленькая.
– Да, – машинально пробормотала Вера.
Ее вдруг прошиб пот. Почему она не подумала об этом раньше? Что скажет Митя? Ведь у них у обоих в роду нет никого с темными глазами и темными волосами. Ссылаться на причуды генетики? Но Митя может в них не поверить.
– Хотите подержать? – спросила сестра.
– Хочу.
Она сунула Вере в руки сверток. Вера коснулась губами щечки ребенка – она была гладкой, точно шелковой. Вера устало прикрыла глаза. Будь что будет. Зато теперь с ней всегда частица Рустама, его лоб, нос, его скулы, его подбородок. Все его. А Митиного ничего.
Малыш вдруг завозился и захныкал. Сначала тихо, а потом все громче и требовательней.
– Во какой начальник растет, – со смехом сказала сестра. – Титьку хочет, поди. Нет, милый, рано еще, мамка оклематься должна. Сейчас свезем тебя в палату, полежишь, попривыкнешь к этому миру. Давайте его сюда. – Она забрала ребенка.
Вера проваливалась в сладостную дрему.
– Спать нельзя, – велела сестра. – Во сне кровью истечешь.
Она унесла кулек с собой.
По вериным ногам ходил сквозняк. Где-то в отдалении высоко и надсадно кричали. В соседней комнате гремела инструментами сестра.
«Назову его Александром», – с удовольствием думала Вера о ребенке. Так звали ее деда, с которым было связано много радостных детских воспоминаний. Александр. Алик. Аленький цветочек. Мамино счастье.
