Читаем без скачивания Трехглавый орел - Владимир Свержин

– Хозяин где? – крикнул я, выскакивая из кареты. Дворня смерила меня взглядом и откровенно промолчала.

– Я спрашиваю, где хозяин? – рявкнул я еще громче. Слуги помогли Редферну уложить лорда Баренса на носилки, но вновь не проронили ни единого звука.

– Не стоит кричать, – услышал я голос громкий и гулкий, как вечевой колокол. – Они все немые. Я хозяин.

Я оглянулся на говорившего. Он стоял на лестнице перед домом, придерживая входную дверь. У него было росту изрядно за шесть футов, богатырское сложение и резко очерченное лицо римской статуи.

– Позвольте представиться. Кавалергардского корпуса капрал и Екатеринославских кирасир капитан Василий Колонтарев. – Он сделал знак слугам внести лорда Баренса в дом.

Ну конечно же, конечно же, «предчувствия его не обманули»! Передо мной был давешний страж кабинета государыни.

– Вот же некстати угораздило, – мрачно произнес он. – Я едва успел с караула смениться. С дежурным прапорщиком насилу договорился, чтобы отпустил, но к утру я должен быть во дворце. Не дай бог, опоздаю, неприятностей не оберешься. Пойдемте, лорд Камварон. Слуги, конечно, немые, но в масонский храм мы его с вами понесем сами. Не хватало еще, чтобы они на камеру перехода наткнулись.

Слуги капитана Колонтарева в полной тишине пронесли лорда Баренса через дом, спустились в подземелье и поставили носилки возле стены, сложенной из грубо отесанных каменных блоков. Резидент сделал им прощальный жест рукой, и они, толкая друг друга, опрометью бросились вверх по лестнице так, будто последнего надлежало принести в жертву невиданному чудовищу, живущему за стеной.

– Грубый камень есть символ внешнего мира – мира профанов, – произнес резидент. – И его надлежит обрабатывать. – Он подошел к стене, надавил на один из блоков, тот повернулся, демонстрируя скрытое металлическое кольцо. Конечно же, Колонтарев за него потянул, и, конечно же, стена мягко повернулась вокруг оси, только где-то в ее глубине послышался звук уходящей вниз железной цепи. Мы внесли лорда Джорджа в потайной храм, и дверь так же мягко затворилась за нами. – Вот видишь, – продолжал хозяин поместья, – здесь стены неотесанны, как и снаружи, но потолок поддерживают квадратные колонны из отшлифованного камня. Это символ ученичества.

Помещение, следовавшее за «прихожей», было покрыто матерчатыми драпировками и, что самое противное, имело потолок, заставлявший нас идти, согнувшись в три погибели. Освещено оно было более чем скудно: под потолком висел металлический треугольник с тоненькими свечечками по углам.

– Свет трисиянный, – пояснил мой «экскурсовод». Картинка, представшая моему взору при трисиянном свете, имела характер явно медицинско-кладбищенский: в одном углу был расположен черный стол, украшенный парой берцовых костей и непременным черепом. Глазницы черепа мерцали голубовато, очевидно, подсвеченные горящим спиртом. Здесь же находились песочные часы и раскрытая книга, судя по толщине, то ли поваренная, то ли Библия. Из противоположного угла на нас взирал гренадерского роста скелет с табличкой на груди. «Ты сам таков будешь» – гласила надпись на ней. Что ж, спорить с подобным утверждением было затруднительно, уже сейчас я чувствовал в себе что-то родственное этой человеческой арматуре. Оставшихся два угла, конечно же, не нарушали единство стиля. В каждом из них пристроилось по гробу, правда, один из них был гостеприимно распахнут, а во втором уже пристроился полуразложившегося вида мертвяк, судя по отсутствию запаха, явная фальшивка. «Здорово они тут веселятся, – подумал я. – Стивен Кинг отдыхает».

– Труден путь добродетели, – ни с того ни с сего брякнул Колонтарев.

– Да я и не спорю. А уж с носилками в руках и подавно.

Мы покинули кладбищенскую залу и стали спускаться еще ниже по скользким ступеням.

– Вы это что, специально? – Мой тяжкий вздох мог бы разжалобить стены.

– А как же! – обнадежил меня проводник. – Уставы гласят: елико возможно, должно теснить путь испытуемого, вести его против всех свирепствующих стихий на испытания духи и воли его.

– Стихии ожидаются? – безнадежно спросил я. Признаться, мысль прыгать с носилками в горящее кольцо или нырять вместе с ними пусть даже в небольшой водопад меня отнюдь не грела.

– Нет, сегодня включать не будем, – покачал головой кавалергард.

– Уж и на том спасибо.

Мы наконец добрались до очередной двери, с вырезанной фосфоресцирующей надписью, прочитав которую я решил повернуть обратно. «Вход воспрещен злому вольнодумцу, рабу пороков и страстей. Для злобных сердцем властолюбцев, сынов неги, сластолюбцев не растворятся врата масонской ложи» – гласила она. Забыли приписать: «Выгул собак запрещен» и «Только для белых». Капрал пнул ногой дверь, она с грохотом открылась, убеждая нас тем самым, что ни к одной из вышеупомянутых категорий людей мы не относимся.

– Вот мы и у цели, – прокомментировал резидент. – Кстати, посмотри: круглые колонны и стены из полированного камня – символ мастерства.

Я, конечно, бросил взгляд в указанном направлении, но, честно говоря, центнер лорда Баренса настолько занимал мое внимание, что до полировки камней мне не было никакого. дела. Мы поставили носилки у стены. Василий Колонтарев взял со стола, расположенного посреди ложи, короткий жезл, изукрашенный магическими значками, и навел его на стену, словно пульт дистанционного управления. Впрочем, таким пультом жезл на самом деле и являлся. Стена с тихим шипением ушла в сторону, открывая знакомую уже обстановку камеры перехода.

– Ну что, заносим? – произнес мой напарник, кладя жезл. Мы подхватили носилки и поставили их на пол камеры. Я хотел сказать что-нибудь на прощание моему наставнику, но, накачанный обезболивающим, он заснул, и я не решился его беспокоить. В конце концов, вскоре после операции он снова будет здесь, а вот где будет носить меня, одному богу известно.

– Может, переночуешь? – спросил меня хозяин, когда мы оставили за спиной святилище вольных каменщиков. Я покачал головой.

– Никак не получается. Завтра в Петербурге дел выше головы. К тому же я ушел из дома еще до обеда, отправляясь на аудиенцию, и с тех пор от меня ни слуху ни духу. Боюсь, что герцогиня Кингстон, зная мою манеру ведения дел, уже весь Петербург на уши поставила. А вот Редферн пусть переночует, а поутру возвращается. По таким дорогам ночью, да еще во время дождя лучше не ездить. Впрочем, они и днем-то не намного лучше.

– Ну, как знаешь, – развел руками Колонтарев. – Пойдем на конюшню, подберем тебе доброго коня, чтобы не стыдно было галопировать по нашим дорогам. Ну и... закусим на дорожку чем бог послал.

Я выехал в Петербург и проклял все. Неверную погоду Северной Венеции, чрезмерную русскую кухню, способную живо превратить здорового человека в масонский экспонат, то хлюпающее под ногами скакуна нечто, именующееся русской дорогой. Епанча, призванная защищать меня от дождя, промокла в считанные минуты. Даже не промокла, а просто всосала висевшую в ночном воздухе сырость. Не знаю, водились ли в этих краях волки, но думаю, стук моих зубов, сопровождающий эту, с позволения сказать, скачку, мог начисто отбить у них охоту приближаться к дороге на расстояние прямой слышимости. Дождевая взвесь висела над землей, опускаясь сверху низкими свинцовыми тучами и вползая наверх не то туманом, не то паром, не то уж черт знает чем.

Когда где-то впереди послышался грохот падающей повозки, я невольно похвалил себя за решение оставить Редферна в имении Колонтарева. Вслед за грохотом и треском падения послышался смачный каскад отборной местной ругани, способный разозлить и обидеть сколь угодно добродушного невидимого хозяина этой дороги. Я не слишком знаком с тем, что ученые называют фольклором, и уж во всяком случае, с фольклором российским. Но у нас в Англии всегда железно соблюдалось правило: никогда ни за что не ругать дорогу, уж во всяком случае, вслух, если, конечно, желаешь добраться до цели. Судя по высказываниям, доносившимся до меня, неизвестные до цели добираться явно не собирались.

Я подъехал поближе. Запряженный двуконь возок торчал из кювета, демонстрируя вынужденным зрителям пару перемазанных грязью колес. Еще одно колесо унылого вида кучер пытался вытащить из-под опрокинутой повозки. Зрителем, в прямом смысле этого слова, был один лишь я, остальные присутствующие – четверо драгун во главе с офицером – являлись прямыми участниками дорожной драмы.

– Ты и ты, – орал взбешенный офицер. – Быстро в лес. Срубите пару молодых деревьев да наберите хворосту под колеса бросать. Шевелитесь, канальи! Будете возиться, запорю! А вы, два идиота, что стали пнями, быстро поднимайте повозку! Ставь колесо, козья морда! – рычал он.

– Вам нужна помощь, сударь? – спросил я на безукоризненном русском, полагая, что в данный момент из всех иностранных слов в памяти бравого вояки остались только бранные.