Я тряхнула головой.
— Прекрасно. А теперь, когда мы с этим разобрались, мы можем позавтракать? — спросил он, удивляясь стоящей перед ним ненормальной женщине, с блуждающей улыбкой обнимающей бутылку кетчупа.
Я кивнула.
— Ну, тогда давай, ешь свой завтрак.
Я так и сделала. Надо же мне было, в конце концов, как-то поддержать силы на остаток выходных.
Глава 6
Пара
Ну вот, теперь мы официально были парой. Я говорю «официально», но это не значит, что мы где-то поставили отметку об этом или в наших отношениях что-то кардинально изменилось. Мы стали проводить вместе больше выходных, благо наши семьи и общественные обязанности это позволяли. В остальном мы продолжали видеться, трахаться до бесчувствия, если было время и соответствующая обстановка, переписываться по электронной почте и эсэмэсками, обсуждая политику и телевидение, и, при случае, в течение дня болтали по телефону о жизни.
Не появлялось причин для истерик и переживаний, не нужно было беспокоиться, позвонит ли Адам, или искать в его словах скрытый смысл, потому что он был настолько искренним, что и отвечать ему хотелось тем же. Мы говорили обо всем и про все: про наши семьи, про неприятности на работе (включая и то очень сложное время, когда я, как и большинство работающих в области журналистики, последние несколько лет рисковала попасть под сокращение штатов), о том, как хотели прожить свои жизни. А еще мы очень откровенно говорили о сексе, гораздо откровеннее, чем с кем бы то ни было раньше. Знаю, вы напуганы. Но, в любом случае, вряд ли я буду подробно говорить на эту тему заранее.
Хотя это раскрепощало — иметь бойфренда (несмотря на то, что это звучит несколько по-детски, но называть его просто «партнер» как-то язык не поворачивается), который не только восприимчив к моим сексуальным особенностям, но и упивается этим. Он любил рассказывать мне о том, что меня заводит. Когда потом я мастурбировала ночью в постели, я думала об этом. Я рассказывала ему все. Такое, от чего сама краснела. Такое, от чего становилась влажной. Фантазии настолько мрачные, что я, скорее всего, никогда не воплотила бы их в жизнь, но мы могли перешептываться о них под покровом темноты, не только потому, что были в безопасности, зная, что не осудим друг друга, но и потому, что считали их возбуждающими. Раньше я много размышляла о том, как найти парня, который не взбесился бы от моей, мягко говоря, темной сексуальности (хотя я до сих пор убеждена, что, по общим меркам, я не особенно развратная, просто немногие из нас решаются говорить об этом открыто), что теперь было просто поразительно иметь возможность наслаждаться этой стороной жизни с Адамом, а потом вместе пересматривать «Чужой среди своих» на DVD, печь оладьи в смешных формочках или до утра играть в скребл [6].
Я рассказывала ему все. Такое, от чего сама краснела. Такое, от чего становилась влажной.
Мы погрязли в повседневности, и это было прекрасно. Но однажды, незадолго до пасхальных каникул, мне позвонила мама. Она плакала. Моя мама никогда не плачет, что бы ни случилось. Объявления или те жуткие передачи, которые специально снимают для телевидения и показывают после обеда на Пятом канале — все сплошь про родителей-алкоголиков или детей, заболевших раком, — это да, но в реальной жизни она самая сильная и наиболее самостоятельная из всех женщин, которых я знаю.
Случилось несчастье: выгребая листья из канавы, она сломала колено. Ее положили в отделение экстренной хирургии, но что будет дальше, она не знала.
В обычное время это не было бы проблемой. Мои родители женаты уже почти сорок лет и до сих пор преданы друг другу. Но в это утро папа улетел на неделю в деловую поездку по Гонконгу, а подготовка к ней занимала месяцы. Обычно в таких случаях на помощь приходит мой брат — хотя бы потому, что он живет ближе, — но он был на месячной стажировке в Штатах, серьезно работая над продвижением по службе. Мама, которая никогда в жизни ни для кого не была обузой, пришла в смятение от одной мысли попросить кого-нибудь из них изменить планы.
Я необыкновенно привязана к своим близким. У меня даже вопросов не возникло, что я должна делать. По счастью, мне предстояли несколько нерабочих дней, уже отведенных под долгие выходные, и достаточно часов сверхурочной работы (а также достаточно любезный редактор отдела новостей), так что после небольшой перестановки у меня вдруг оказалось девять полных свободных дней, чтобы вернуться в родительский дом. Я заскочила домой взять немного одежды, туалетные принадлежности и ноутбук и задержалась ровно настолько, чтобы успеть позвонить папе и брату, дать им знать, что с мамой все будет нормально, а я уже по дороге в больницу и буду с мамой после того, как ей сделают операцию. Еще я позвонила Адаму, чтобы предупредить, что наши непристойные планы на выходные откладываются. И отправилась в путь.
Что касается операции — это просто многочасовое ожидание. Не помня себя, я ворвалась в приемное отделение больницы, и тут выяснилось, что мама не покинет операционную по крайней мере несколько ближайших часов. Я сидела в комнате ожидания, в голову лезли тревожные мысли, напряжение нарастало, и — наконец, наконец — кто-то подошел и сообщил, что операция закончилась. Думаю, что я выглядела так, как будто свихнулась, потому что мне сказали, что когда мама отойдет от наркоза и ее на ночь перевезут в палату, мне разрешат повидаться с ней, невзирая на то, что приемные часы уже закончились.
Увидеть ее было блаженным облегчением. Внезапно я осознала то, что приходит в голову, только когда вплотную столкнешься с чем-то подобным: и я, и мои родители стареем, и, возможно, уже недалеко то время, когда их не будет рядом. Я держала ее руку, а она сонно улыбалась мне, бледная и слабая, но мне достаточно было света ее глаз, чтобы мои страхи развеялись. Я нежно поцеловала ее и отправилась на ночь в отчий дом, чтобы обзвонить членов семьи и друзей и сообщить об изменениях в мамином состоянии (в какой-то момент мне захотелось, чтобы мама зарегистрировалась на Фейсбуке — как бы это облегчило работу!). Я собрала ей на утро сумку и начала готовить дом к ее возвращению, чтобы ей легче было справляться.
Ее выписали раньше, чем я ожидала. На мой взгляд, слишком рано, но я не могу жаловаться на качество медицинского обслуживания в больнице только на том основании, что ее, казалось, стремились вышвырнуть, чтобы положить на это место другого человека. Через два дня после операции я уже помогала ей — ох, как медленно — дойти на костылях до машины и везла домой, проклиная каждый ухаб, на котором машина подпрыгивала, и мамино колено дергалось так, что она вздрагивала. Ей было очень больно, и она принимала пять видов обезболивающих в разных сочетаниях четыре раза в день. Было больно ходить, больно сидеть, и даже лечь или встать с кровати она не могла без посторонней помощи. Она то раздражалась от своей беспомощности, то рыдала от благодарности, потому что знала, что ничего не смогла бы без меня.
