– Вам придется оставить меня здесь, лейтенант, – обратился он к Хансену. Зубы у него стучали от холода и шока. – Мы почти у цели.
Вы подберете меня на обратном пути.
– Перестаньте молоть чепуху! – резко возразил Хансен. – Вы же сами, черт бы вас побрал, должны соображать, что отыскать вас мы не сумеем.
– Точно! – подал голос и Ролингс. У него, как и у Забринского, зубы отчетливо выдавали пулеметные очереди. Он опустился на колено, поддерживая грузную тушу своего товарища. – Имей в виду: дуракам медалей не дают. Так сказано в корабельном уставе.
– Но так вы никогда не доберетесь до «Зебры», запротестовал Забринский. – Если вы потащите меня…
– Вы слышали, что я сказал, – прервал его Хансен. – Мы вас не бросим.
– Лейтенант прав на все сто, – согласился Ролингс. – Нет, Забринский, ты не подходишь на роль героя. Самое главное – рожей не вышел… Ну–ка, пригнись чуток, я сниму со спины у тебя этот груз.
Я покончил с шинами и торопливо натянул варежки и меховые рукавицы: руки успели замерзнуть в одних шелковых перчаточках. Мы распределили ношу Забринского между собой, снова надели защитные очки и маски, поставили радиста на здоровую ногу, повернулись лицом к ветру и двинулись в путь.
Точнее будет сказать – потащились.
Но зато теперь, наконец, в самый нужный момент, удача повернулась к нам лицом. Перед нами открылось гладкое пространство, напоминающее русло замерзшей реки. Ни торосов, ни завалов, ни расселин, ни даже узеньких трещин, вроде той, куда угодил Забринский. Только чистый, ровный, как биллиардный стол, лед, к тому же даже не скользкий: от ударов несомых ветром крохотных ледышек его поверхность стала шершавой и матовой.
Один из нас по очереди выдвигался вперед, остальные двое поддерживали с боков Забринского, который в полном молчании прыгал на одной ноге. Когда мы прошли по гладкому льду ярдов триста, Хансен, шедший как раз впереди, вдруг остановился так неожиданно, что мы чуть не налетели на него.
– Дошли! – прокричал он, перекрывая вой ветра. – Мы все–таки дошли! Вот она! Чуете?
– Что мы можем чуять?
– Гарью пахнет. Горелой резиной. Неужели не чуете? Я стащил защитную маску, приставил раскрытые ладони к лицу и осторожно втянул в ноздри воздух.
Этого было достаточно. Я снова надел маску, покрепче, ухватил лежащую у меня на плече руку Забринского и последовал за Хансеном.
А тут и гладкий лед кончился. Перед нами вырос высокий уступ, куда, израсходовав почти все оставшиеся силы, мы кое–как взгромоздили Забринского.
С каждым шагом запах гари становился все сильней и сильней. Теперь я шагал впереди. Обогнав остальных, я двигался спиной к ветру, сняв очки и водя по льду лучом фонаря. Запах теперь уже так шибал в нос, что в ноздрях щекотало.
Похоже, источник запаха был прямо перед нами. Я снова развернулся лицом к ветру, прикрывая рукой глаза, и тут мой фонарь ударился обо что–то прочное, твердое, металлическое. Я присмотрелся и сквозь плотную завесу ледовой пурги различил искореженные стальные конструкции, покрытые слоем льда с подветренной стороны и несущие явные следы огня с другой, – все, что осталось от полярного домика.
Мы все–таки нашли дрейфующую полярную станцию «Зебра»…
Я подождал своих спутников, провел их мимо угрюмого пожарища, потом велел им повернуться спиной к ветру и снять очки. Секунд десять мы осматривали руины при свете моего фонаря. Все молчали. Потом мы снова повернулись лицом к ветру.
Дрейфующая станция «Зебра» состояла из восьми отдельных домиков, по четыре в двух параллельных рядах, расстояние между рядами составляло тридцать, а между домиками в рядах – двенадцать футов, считалось, что это уменьшает опасность распространения пожара. Как видно, этого было недостаточно. Винить в этом кого–то было трудно. Такое могло присниться только в диких ночных кошмарах: взорвались цистерны с горючим, и тысячи галлонов пылающей жидкости понесло ветром по льду. Ирония судьбы, которой невозможно избежать, заключается в том, что огонь, без которого человек не может выжить в арктических льдах, представляет собой и самого опасного врага: ведь хотя здесь практически все и состоит из воды, но она заморожена и её нечем растопить, чтобы использовать для тушения пожара. Разве что тем же самым огнем… Интересно, подумал я, что случилось с большими химическими огнетушителями, которыми были оборудованы все домики.
Восемь домиков, по четыре в каждом ряду. Первые два с одной стороны были полностью уничтожены. Ни следа не осталось от стен, состоявших из двух слоев клееной фанеры с прокладкой из фибергласса и капки, даже крыши из листового алюминия словно испарились. В одном из домиков мы разглядели груду почерневших деталей генератора, они были так искорежены и оплавлены, что разобраться в их назначении было невозможно. Приходилось только удивляться, какой силы и ярости пламя над этим потрудилось.
Пятый домик, третий справа, ничем не отличался от первых четырех, разве что каркас пострадал от жара ещё сильнее. Мы как раз отошли от него, до глубины души пораженные увиденным и не в силах произнести ни слова, когда Ролингс выкрикнул что–то невразумительное. Я придвинулся к нему, откинув капюшон парки.
– Свет! – крикнул он. – Свет! Поглядите, док, вон там! И верно, там был свет длинный, узкий, необычно белый луч пробивался из домика, расположенного напротив того пепелища, у которого мы задержались.
Преодолевая порывы шторма, мы потащили Забринского туда. Наконец–то мой фонарь высветил не просто нагромождение стальных конструкции. Это был дом.
Почерневший, местами обугленный, перекошенный дом с единственным окном, наскоро заколоченным листом фанеры, – но тем не менее дом. Свет выходил из приоткрытой двери. Я протянул руку к этой двери, кажется, это была первая не тронутая огнем вещь на станции «Зебра». Петли заскрежетали, словно ржавые ворота на кладбище в полночь, и дверь уступила моему толчку. Мы, зашли внутрь.
Висящая на крюке в центре потолка лампа Колмана, шипя, бросала свой ослепительный, многократно усиленный зеркальной поверхностью алюминия свет, не оставляя в тени ни единого уголка, ни единой детали помещения размером восемнадцать на десять футов. Толстый, хотя и прозрачный слой льда покрывал не только весь собранный из алюминиевых листов потолок, за исключением трехфутового круга точно над лампой, но и фанерные стены до самой двери. На деревянном полу, также покрытом льдом, лежали тела людей. Возможно, лед был и под ними, этого я не знал.
Первое, что я подумал, вернее, ощутил, и что пронзило мне сердце горечью поражения, а душу обдало морозом почище любого шторма, было чувство вины за то, что мы опоздали. За свою жизнь я видел много мертвецов и то, как выглядят мертвые люди, и вот теперь передо мною лежали трупы. Глядя на эти безжизненные тела, бесформенной кучей громоздящиеся на грудах одеял, пледов, покрывал и мехов, я не поставил бы и цента на то, что сумею отыскать здесь хоть одно ещё бьющееся сердце. Расположенные тесным полукругом в дальнем от входа углу, они выглядели невозмутимо спокойными и неподвижными, словно став. частью этого царства вечного холода. И ни звука вокруг, только шипение лампы на потолке да металлическая трескотня льдинок, бьющих в покрытую слоем льда восточную стену дома. Мы посадили Забринского у стены.
