В зале царил безупречный порядок: ораторы выступали один за другим.
Они настойчиво повторяли, что намерены обсуждать не только финансовые вопросы, как того требовал король, но и общее положение дел во Франции. Они хотели ограничить власть короля, править вместе с ним.
Слово "конституция" стало все чаще слышаться в речах депутатов. Казалось, произносимые здесь слова подтачивают устои трона, на котором по-прежнему беспечно сидит король; он еще не понимает или не хочет понять, как важно для Франции то, что происходит сейчас в этом невзрачном на вид помещении.
Весь день длились прения, а к концу заседания выступил Робеспьер, в то время мало кому известный адвокат. От имени депутатов департамента Артуа, который представлял и он, Робеспьер предложил текст присяги. Делегаты единодушно приняли текст, и эта присяга вошла в историю под названием "клятвы в зале для игры в мяч".
"Нам не нужны ни пышный зал, ни торжественная обстановка; где бы ни собирались впредь депутаты данной Ассамблеи, это всегда будут заседания Национального собрания.
Депутаты приносят торжественную клятву, что не перестанут собираться до той поры, пока не будет прочно установлена Конституция".
23 июня король созвал представителей всех трех сословий на торжественное заседание. Оно показало, что абсолютной монархии во Франции уже не существует. Король был вынужден даровать свободу печати и согласиться с тем, что отныне налоги будет устанавливать Национальное собрание.
А как только король удалился, депутаты третьего сословия, к которым присоединилось низшее духовенство, немедленно приняли постановление о том, что личность избранников народа неприкосновенна. Каждый, посягнувший на делегата, кто бы он ни был, будет объявлен предателем по отношению к нации и виновным в тяжком государственном преступлении.
Людовик XVI считал, что уступки, на которые ему пришлось согласиться, останутся пустым обещанием. И с легким сердцем он отправился в Марий на охоту - развлечение, которое он больше всего любил.
Но гнев Марии-Антуанетты был беспределен. Народ "смеет" требовать Конституции, он посягает на уничтожение налогов! Она считала непозволительной слабостью короля, что он не решается разогнать Генеральные штаты.
- Люди, принадлежащие к этому пресловутому третьему сословию, которое сейчас у всех на устах, то же, что псы на охоте: их можно остановить только ударами плетки. Да и то, если бить их плеткой прямо по морде! Войско! Войско! Вот что необходимо, чтобы их усмирить!
Когда же один из вельмож осмелился заметить, что народ в Париже возбужден, потому что голоден, потому что нет хлеба, Мария-Антуанетта переспросила:
- Голодны? У них нет хлеба? Ну так пусть едят камни - мало их разве на парижской мостовой!
И вместе со своими приближенными королева лихорадочно принялась составлять список, куда каждый вносил имена людей, казавшихся ему опасный для трона. В списки попали самые разные лица, начиная с тех, кто и впрямь помышлял о свержении короля и королевы, и кончая умеренными депутатами, мечтавшими видеть Людовика XVI во главе конституционного правления. Все они должны были быть безжалостно уничтожены. А еще через несколько дней Мария-Антуанетта вызвала к себе барона де Бретейль.
- Вы знаете, для чего я пригласила вас? - спросила королева.
- Знаю.
- Надо применять решительные меры.
- Против черни я не знаю других.
- Возможно, придется уничтожить половину мятежников.
- Можете на меня положиться.
- А если понадобится - сжечь Париж!
- Мы его сожжем.
- В таком случае, - заключила беседу королева, сопровождая свои слова самой очаровательной улыбкой, - я вижу, что в вашем лице провидение посылает нам именно того человека, который будет способствовать укреплению монархии во Франции!
И с этого дня к Парижу начали срочно подтягивать войска.
Глава двадцать первая
МЕСТЬ СВЕРШИТСЯ РАНО ИЛИ ПОЗДНО
Господин Бианкур был очень взволнован. Так, по крайней мере, показалось его лакею Люку.
Войдя к себе в кабинет, Бианкур стал нетерпеливо стягивать с пальцев перчатки, которые позабыл второпях снять в передней. Высокий воротник с пышным, накрахмаленным жабо явно душил его: пришлось расстегнуть верхнюю пуговицу. После этого он грузно опустился в глубокое кресло, стоявшее между бюро и книжным шкафом.
Люк был прав. У хозяина были причины для волнения, и не малые. "Круг смыкается". Эти слова незаметно для себя Бианкур произнес вслух. В самом деле, случилось невероятное: то, что Бианкур считал скрытым навеки и забытым навсегда, вдруг всплыло наружу. Сколько тайных дел совершил он за свою жизнь, и все было прочно погребено! И это потому, что в самые критические минуты Робер оставался спокойным и невозмутимым. Но теперь спокойствие и способность трезво рассуждать вдруг покинули его. Мудрено ли! Много лет Бианкур чувствовал себя в полной безопасности за спиной могущественного человека - министра Ламуаньона и его приближенного Леже. Все сходило с рук Бианкуру: темные махинации, вписывание имен личных врагов в королевские приказы об аресте, незаконные сделки на продажу зерна, хлеба и мяса, тайные соглашения с поставщиками королевского двора... Но вот поколебалось влияние Ламуаньона. Ему пришлось уйти в отставку, на время скрыться из Парижа. Тучи сгущались. Однако опасность миновала, все, казалось, вновь идет хорошо... Ламуаньон вернулся к делам, хотя уже не как министр. Опять вокруг него завертелись разные люди. Но среди них Бианкуру уже не нашлось места. Леже забыл услуги, оказанные ему Бианкуром. А разве не Леже получал львиную долю доходов от сделок, которые совершал Бианкур?
Но теперь Леже испугался: а вдруг это неуемное третье сословие станет проверять, как могло получиться, что население сидит без хлеба, а зерно, которого не хватает в стране, тайно уплывает за границу. Пусть Бианкур сам выпутывается, как знает, из неприятного положения, в каком они очутились. Леже ничем не хочет ему помочь: ведь доказательств, что Бианкур действовал с согласия Ламуаньона, нет. Бианкур в полном смятении. И в самом деле, на тех сделках, за которые можно сейчас жестоко поплатиться, подписи Ламуаньона нет. Нет и подписи Леже. Неужели же он, сам не раз подводивший других, попал сейчас впросак? Где тонко, там и рвется; ему докладывают, что в Пале-Рояле какой-то негодяй распевает куплеты. В этих куплетах говорится о том, что французский народ голодает, а зерно между тем вывозят в Англию. Хорошо, что пока не называют его имени. Но кто поручится, что завтра новый куплетист не посвятит стихи лично ему? А последней каплей, переполнившей чашу, был доктор Мерэн. В руки этого доктора Бианкур не раз вручал свою жизнь, и все обходилось хорошо. Но надо же было, чтобы сегодня, как всегда внимательно осмотрев больного, доктор сказал, что необходимо пустить ему кровь.
- Ну что ж, если надо, то пустите, - равнодушно согласился Бианкур.
Но когда доктор с ланцетом в руках склонился над больным, тот вдруг громко закричал:
- Нет, не надо, не надо! Я не хочу! - и заслонился от доктора руками.
- Почему? - недоуменно спросил Мерэн.
- Не надо! Не надо! - повторял Бианкур.
Считая, что это каприз больного, доктор не стал настаивать.
Между тем Бианкур боялся признаться самому себе, что его испугало. Откуда-то из глубины памяти пришло вдруг воспоминание. В ранней молодости Бианкур, который и тогда уже отличался тучностью, внезапно заболел. Его лучший друг, врач, встревожился. Друг - да! В тот момент он еще был его другом, хотя Робер уже занес над ним нож. И вот Фирмен - так звали врача - пустил ему кровь. Робер очень ослабел и дрожащим голосом спросил: "Я теряю силы, это так и должно быть?" Фирмен рассмеялся: "Пойми, ты - лучший мой друг. Если я рискнул лечить тебя, значит, не сомневался ни минуты в твоем исцелении. А чтобы ты был вполне спокоен, мы сейчас побратаемся с тобой!" Фирмен схватил ланцет, которым только что пускал ему кровь, хладнокровно разрезал себе палец и помазал свежую ранку несколькими каплями крови из руки Робера: "Теперь мы братья навеки!" При этом Фирмен смеялся тем особым смехом, который свойствен людям здоровым и бесстрашным, любящим жизнь и в то же время презирающим страх смерти.
И теперь снова ланцет в руках врача! Бианкуру показалось, что сквозь черты лица склонившегося над ним доктора Мерэна проступают давно забытые черты Фирмена Одри.
Бианкур вспомнил, и его била мелкая дрожь.
Как же все произошло? Что заставило его предать друга? Страх перед расплатой за общие "прегрешения"? Да, среди других причин был и страх, что откроются имена авторов памфлета. Но не только это. В минуту трезвого размышления Бианкур понял, что ему-то глубоко безразлично, прочтет народ правду о госпоже Помпадур или нет. Азарт, который его охватил, когда он сам впервые предложил Фирмену напечатать брошюру в Англии, улетучился. Он ведь думал, что книжка принесет большие доходы, что потом можно будет широко жить, не считая денег, не клянча их каждый раз у родителей.
