Читаем без скачивания Выстрел. Дело, о котором просили не печатать - Жюль Мари

Франсуа Горме, который, по его словам, находился в деревне Мусьер, первым привез известие об убийстве в Сен-Клоде. Возвращаясь верхом, он встретил Гиде, лесничего Гонсолена, и тот рассказал ему обо всем. В таком случае естественным порывом доктора было бы поспешить к жертве, оказать посильную помощь, постараться спасти ее, если еще не поздно. Что же сделал Франсуа? Он продолжил свой путь, вместо того чтобы повернуть лошадь и поскакать в Бушу. Подобное равнодушие казалось тем страннее, что молодой доктор и его родные часто навещали торговца лесом, который был очень дружелюбно расположен к генералу. Первое подозрительное обстоятельство.

Маньяба вспомнил также, что у Франсуа, приехавшего на другой день по его вызову, была травмирована рука. На вопрос Маньяба молодой человек ответил, что накануне упал с лошади. Этот ответ не привлек его внимания в тот день, тем более что в Сен-Клоде рассказывали, что Франсуа, возвращаясь из Мусьера, упал с лошади. Но это вывихнутое плечо странно совпадало с одним обстоятельством, полученным следствием. Под окном залы, из которого выпрыгнул убийца, был сломан куст. Толщина ветви заставляла догадываться, что она сломалась не без ущерба для преступника. А так как незнакомец сумел убежать и скрыться от преследователей, то, следовательно, у него были повреждены именно плечи или руки, а не ноги. Второе подозрительное обстоятельство.

Кроме того, Маньяба заметил в больнице, что Мадлен проявляла меньше уверенности, когда рядом не было Франсуа. Это замечание Маньяба делал несколько раз бессознательно, теперь оно сразу пришло ему на ум, и он отчетливо вспомнил, что Мадлен всегда казалась ему слабее и подавленнее в те дни, когда она не успевала прежде пообщаться с Франсуа. Также она никогда не проявляла большего мужества и энергии, как в те периоды, когда Маньяба оставлял ее на несколько дней в покое, а Франсуа навещал. Старый ученый выяснил, что его товарищ непременно бывал в больнице, когда он, Маньяба, уезжал из Сен-Клода. Прежде он приписывал это усердию Франсуа и желанию отличиться в столь запутанном случае.

Каждая из этих подробностей в отдельности не доказывала ничего. В совокупности они обретали чрезвычайную важность. Маньяба вспомнил и то волнение, которое Франсуа с трудом скрывал, когда Мадлен подвергали новому испытанию. Припомнил и то ожесточение, с которым молодой человек защищал женщину, когда Маньяба, признав бессилие опиума, гашиша, эфира и душа, объявил, что намерен вскоре употребить более сильные средства. Все вместе эти факты выливались в страшное обвинение. Маньяба решил было сообщить о своих открытиях Дампьеру, но эта мысль испугала его.

В Сен-Клоде много говорили о браке судебного следователя с Сюзанной. Сказать Дампьеру значило донести на Франсуа, но не иметь возможности подкрепить свои слова доказательствами. Может быть, это значило понапрасну внести отчаяние и тревогу в сердце человека, который два года жил мечтой о счастливом браке, и вдруг его иллюзии исчезнут. Маньяба испугался. Франсуа Горме — убийца, Сюзанна обесславлена, Дампьер смертельно ранен.

«Нет-нет! Сколько несчастий! — подумал доктор. — Прежде следует удостовериться!»

Вдруг ему пришло в голову, что до свадьбы Сюзанны и Дампьера остается всего несколько дней и он не может терять времени. Тяжелая, очень тяжелая ответственность возложена на него. Что делать? На что решиться? Каким образом приподнять плотное покрывало, скрывающее эту кровавую тайну?

Вот что он придумал. Четыре дня он не был в больнице. Его товарищ бывал там, навещал Мадлен и сообщал ему все свои наблюдения. Маньяба воспользовался этим временем, чтобы заслужить доверие Франсуа. Он сделал вид, что отказался подвергать Мадлен пытке раскаленным железом, что он устал тратить силы на безуспешные попытки, и признался, что, притворяется Мадлен или нет, ее поведение начинает внушать ему сомнение в его опытности и знаниях.

Франсуа, взволнованный приближающимся браком сестры, беспрерывной опасностью, которой подвергалась его любовница, необходимостью постоянно держать себя настороже, не мог угадать опасности, в которую вовлекал его Маньяба. Это вернуло ему мужество, но лишило осторожности. Маньяба, хотя и объявил себя почти побежденным, все-таки продолжал делать некоторые замечания, но с большей робостью. То он жаловался на безмолвие госпожи Гонсолен, что, по его словам, не согласовывалось с родом ее помешательства, то признавался, что ее бред приводит его в недоумение. Он уверял, что в речах помешанных порой встречаются разумные мысли и что постоянного помешательства не бывает. В другой раз он жаловался, что Мадлен всегда печальна. Он утверждал, что у подобных больных часто бывают припадки шумной веселости. Выразив таким образом свои сомнения, указав, словно бессознательно, как именно должна вести себя Мадлен, чтобы ее притворство было совершенным, он прибавил:

— Мое заключение тогда только будет окончательно составлено, когда я удостоверюсь именно в этих симптомах. Тогда у меня не останется сомнений, и я смогу утверждать, что госпожа Гонсолен действительно помешана.

Франсуа не понял, какую ловушку расставил ему старый доктор, и с жадностью ловил его слова. Навещая Мадлен, он давал ей советы, которым она следовала на другой же день в присутствии Маньяба, не подозревая о том, что он находит в этом подтверждение ее сговору с Франсуа.

Когда у Маньяба не осталось сомнений в причастности Франсуа к этой истории, он отправился к Дампьеру.

— Господин судебный следователь, — сказал он, — мне нужно, чтобы вы присутствовали при моей встрече с госпожой Гонсолен. Мы в вашем распоряжении, и если вам угодно самим назначить день…

— Назначьте сами, любезный друг, и как можно скорее. Пора закончить это печальное дело.

— Завтра, если вы желаете.

— Хорошо, завтра. Заезжайте за мной в суд, я буду вас ждать.

— Я приеду ровно в два часа. Мы вместе отправимся в больницу. Вы будете присутствовать при этом посещении, но помешанная не будет этого знать. Доктор Горме также не будет этого знать. Прошу вас, не спрашивайте о причинах, заставляющих меня принимать эти предосторожности, я не могу вам ответить. Завтра вы поймете… и дай бог, чтобы я не ошибся…

Дампьер удивленно спросил:

— Вы выяснили что-нибудь новое? В таком случае я должен об этом знать.

Маньяба покачал головой и пробормотал:

— Завтра, господин Дампьер, завтра. Будьте готовы к двум часам.

XXIII

Вечером того же дня Маньяба вывел Мадлен из ее комнаты и приказал устроить все таким образом, чтобы Дампьер, оставаясь незамеченным, мог присутствовать при визите докторов и следить за малейшими движениями больной. Когда все было готово, Мадлен привели в ее комнату и установили за ней самый строгий надзор. Маньяба приказал, чтобы его немедленно предупредили, если Франсуа Горме придет к госпоже Гонсолен. Потом он дал женщине микстуру с опиумом, чтобы она спала в ту минуту, когда появятся доктора.

На другой день в два часа судебный следователь спрятался в смежной комнате до прибытия Франсуа Горме. Увидев безмятежно спящую Мадлен, Франсуа не смог сдержать удивления. Маньяба сделал вид, будто не заметил этого. Старый доктор только и сказал:

— Я дал ей легкое снотворное. Ее сон не может быть очень крепок.

— Какую цель вы преследуете?

— Я хочу прижечь стопы, чтобы причинить ей сильную и внезапную боль и разбудить ее неожиданно. Она, конечно, выдаст себя, потому что не успеет собраться с духом, и на ее испуганном лице мы, без сомнения, увидим проблеск рассудка, который она от нас скрывает.

Франсуа прервал его:

— Я думал, вы окончательно отказались от этих бесчеловечных пыток. Я был уверен, что мое убеждение передалось и вам и что вы сами сомневаетесь в притворстве этой женщины.

— Может быть. Впрочем, это испытание будет решающим. Если оно не удастся, я объявлю себя неспособным узнать истину, или, лучше сказать, признаю госпожу Гонсолен помешанной, а мои подозрения безосновательными.

— Но, когда используют столь сильные средства, всегда предупреждают больных. И если их помешательство притворно, то они могут избавить себя от этих жестоких мер.

— Это справедливо во многих случаях, но с госпожой Гонсолен я намерен действовать неожиданно. Если прижигание подошв ног не окончится успехом и если больная не выкажет признаков притворства, то я, предупредив ее, сделаю ей прижигание на затылке.

Франсуа не ответил, он побледнел и сел в кресло, потупив глаза. Мадлен продолжала спать. Горме не произнес ни слова, пока Маньяба готовился к прижиганию.

Проснувшись от сильной боли, Мадлен в испуге соскочила с постели. Ее исхудавшее лицо выражало смертельную ненависть. В глазах ее вспыхнула молния, они сверкнули мрачным огнем, и в порыве гнева, увидев перед собой Маньяба, она бросилась на него с криком: