«Он молит оградить вас от бесплодия, а королю даровать мужскую силу, молит не допустить, чтобы Сатана лишил короля мужественности, а вас женственности».
— Аминь, — быстро подхватываю я. Как можно верить в такую чепуху!
Придворные дамы провожают меня в мою собственную спальню — переодеться в ночной наряд.
Когда мы возвращаемся, король и придворные стоят рядом с огромной кроватью, а архиепископ все еще не кончил молитву. Король в ночной рубахе, на плечи накинут плащ, отороченный мехом. Он без чулок, и я замечаю повязку на ноге, там, где у него открытая рана. Благодарение Богу, повязка чистая и свежая, но все равно запах в спальне тошнотворный — смесь ладана и гноя. Кажется, раз мы оба переоделись, молитвы можно заканчивать. Мы защищены и от ночных кошмаров, и от мужского бессилия. Дамы сдергивают плащ у меня с плеч, и я остаюсь перед всем двором в одной сорочке. Это так стыдно, так унизительно, что лучше уж вернуться домой, в Клеве.
Леди Рочфорд приподнимает покрывало, чтобы укрыть меня от любопытных взглядов, я пробираюсь к кровати и сажусь спиной к подушкам. С другой стороны юный Томас Калпепер преклоняет колено, Генрих опирается о его плечо, еще кто-то поддерживает короля под локоть. Влезая на кровать, король Генрих хрипит, как усталая ломовая лошадь, постель проседает под его тяжестью, я неловко изгибаюсь и хватаюсь за край, чтобы не скатиться на его сторону.
Архиепископ воздевает руки над головой и благословляет нас в последний раз. Я смотрю прямо вперед. Екатерина Говард набожно сложила руки, делает вид, что молится, а на самом деле изо всех сил старается не расхохотаться. Лучше на нее не смотреть, как бы мне самой не рассмеяться. Архиепископ завершает молитву, я произношу: «Аминь».
Слава Богу, они уходят. За тем, что случится в первую брачную ночь, кажется, наблюдать не будут, но утром непременно кто-нибудь явится взглянуть на простыни. Такова сущность королевского супружества. А еще — выходишь замуж за человека, который тебе в отцы годится, которого совсем не знаешь.
ДЖЕЙН БОЛЕЙН
Гринвичский дворец, 6 января 1540 года
Я уходила одной из последних, тихо закрыла за собой дверь — вот и опять я видела все, от начала до конца. Еще одна королевская свадьба — от первых ухаживаний до брачной постели. Некоторые, как эта глупышка Екатерина Говард, полагают, что тут вся история и кончается. Ну, об этом мне кое-что получше других известно. Именно тут история королевы и начинается.
Прежде чем придет эта ночь, нужны бесчисленные переговоры и обещания, надежды, мечты, куда реже любовь. А после этой ночи наступает настоящая жизнь, в ней двоим приходится как-то уживаться вместе. Некоторым уже ничем не помочь, сколько ни старайся. Мой дядюшка вот женился на женщине, которую на дух не переносит. Живут раздельно, и ничего. Генри Перси взял богатую наследницу, да только так и не смог избавиться от любви к Анне Болейн. Томас Уайетт от всей души ненавидит жену — влюбился в Анну, когда она была еще совсем девчонкой, и с тех пор позабыть не может. Мой собственный муж… Нет, о нем сейчас вспоминать не буду. Как я его любила, просто умирала от любви — что бы он там обо мне ни думал, когда нас впервые уложили в брачную постель. Что бы он там ни думал, когда ему приходилось делить со мной ложе. Боже, прости его — держал в объятиях меня, а мечтал о ней. Боже, прости меня — я все знала и позволила этим мыслям ежечасно меня преследовать. Прости меня, Боже, за безумие мое, за то, что больше всего на свете полюбила лежать в объятиях мужа и представлять его с другой. Похоть и ревность завладели мной, подарили истинное наслаждение, нечистое, грешное, — он ласкает меня, а я думаю, как он ласкал ее.
Это вам не две пары голых ног в кровати, и все, дельце сделано. Надо еще научиться повиноваться мужу. Жене сто раз на дню приходится идти на маленькие уступки. Сто раз на дню склонять голову, закусывать губу и не устраивать скандалов ни на публике, ни в опочивальне, ни даже в тишине и одиночестве собственного воображения. Если твой муж король — тут дело еще сложнее. А если его имя Генрих, поскорее обучиться этой науке — вопрос жизни и смерти.
Всем хочется забыть, что Генрих — жестокий, беспощадный правитель. Ему самому хочется, чтобы мы об этом позабыли. Он умеет быть поистине очаровательным, особенно когда решает быть очаровательным. Но настроение короля меняется день ото дня, час от часу. Я видела его во всей полноте чувств, влюбленного в трех разных женщин. Видела, как он каждой из них клялся в вечной верности, как во время турнира выходил на ристалище с девизом «Рыцарь Верное Сердце». Видела, как двух жен послал на смерть, а при известии о смерти третьей даже в лице не переменился.
Уж лучше новенькой угодить ему этой ночью. Уж лучше ей родить ему сына не позднее чем через год. А не то лично я и гроша ломаного не дам за ее будущее.
АННА
Гринвичский дворец, 6 января 1540 года
Один за другим придворные покидают спальню. Неловкое молчание. Полумрак. Я молчу. Не мое дело — говорить. Мать же предупреждала — что бы ни случилось, главное, чтобы король не заподозрил меня в несдержанности. Он выбрал меня, значит, доверяет девушкам из Клеве. Он купил себе хорошо воспитанную, умеющую владеть собой девственницу, прекрасно выдрессированную на Эразме Роттердамском, — такой я и должна быть. Впрямую мать не говорила — разочаруешь короля, поплатишься жизнью. С тех пор как подписан брачный контракт с женоубийцей, гибель Анны Болейн не упоминается в Клеве, будто королева Анна отправилась на небеса в полной тишине и благолепии. Меня предупреждали конечно же, много раз повторяли — король не потерпит легкомысленного поведения, только никто не сказал прямо: с тобой может случиться то же, что с Анной Болейн. Никто не предупредил: и ты можешь положить голову на плаху, и тебя обезглавят за мнимую вину.
Король, мой супруг, лежит рядом, тяжело дышит, он устал. Вдруг он сейчас уснет и этот изнурительный, опасный день закончится наконец, а завтра я проснусь замужней женщиной и начну новую жизнь уже английской королевой. Я едва осмеливаюсь надеяться — на сегодня все обязанности выполнены.
Лежу, как велел брат, словно замороженная кукла. Брату мое тело внушало отвращение и в то же время притягивало. Он требовал — носи высокие воротнички, платья из плотной ткани, тяжелые чепцы, закрытые туфли. Он, да и все остальные могли видеть только полузакрытое чепцом лицо да руки — от запястья до пальцев. Если бы мог держать меня в затворе, как оттоманский император держит своих жен, так бы и сделал. Даже прямой взгляд казался ему слишком развязным, я не смела взглянуть на него. Право, брат охотно надел бы на меня чадру.
