Читаем без скачивания Миноносец. ГРУ Петра Великого - Константин Радов

Последний тезис казался совершенно очевидным, но дисциплина ума обязывала поставить контрольный опыт. Представьте мое изумление, когда подвешенный на ниточке серебряный талер повел себя в точности как железка. Он был всесторонне исследован на подлинность и беспощадно разрублен пополам – однако частиц железа в серебре я не обнаружил.

Со времен Гилберта, развеявшего средневековые бредни, никто не мыслил возможности действия магнита на золото или серебро. На другой день я заказал местному ювелиру диски одинаковой формы из всех классических металлов предельной чистоты. Стеклодув выдул мне тонкостенную склянку для ртути. Царство минералов представляла небольшая окатанная галька.

В пределах точности измерений все металлы вели себя одинаково! Только камень остался равнодушен к магнитной силе, прочие маятники тормозились, при том, что статически притягивалось, естественно, одно железо. Это было неожиданно, ново и необъяснимо – и отчасти возмещало потерянные в поисках вечного движения труды и время. Я сел за подробное письмо в парижский Journal des savants. Но не успел закончить. На улице послышалась русская речь, молодой незнакомый голос, и мгновение спустя генерал Читтанов явился пред взоры соотечественника, как был – босой, в коротких шелковых подштанниках и с голым торсом, загорелый словно бурлак.

– Проходи в дом, сейчас оденусь. – Несносная августовская жара отчасти извиняла неглиже. Прибывший юноша, застегнутый на все пуговицы, вздохнул с тайной завистью. Повторив через пять минут воинское приветствие одетому генералу, доложил, что направляется для науки в Тулонскую морскую академию, где девять других дворян пребывают с мая месяца, он же задержался в Амстердаме за тяжелой болезнью. Засим передал письмо от государя.

Петр полностью одобрил мои переговоры с марсельским купечеством и указал, какие привилегии (весьма обширные) можно обещать от его имени. О гессенском perpetuum mobile писал, что раньше ноября, по верным известиям, сия машина готова не будет, а до тех пор он поручает мне, раз уж оказался в этих краях, небольшую, но важную службу.

Ведомо стало, что русские гардемарины в Бресте, Тулоне и Венеции больше гуляют, чем учатся, иные на место учебы пустились во всевозможное мотовство, набрав денег в долг и посещая театры, игорные дома и неподобных девиц. Живут несмирно, и некоторые между собою передрались и перекололись шпагами. В Бресте царь приказал Александру Львовичу Нарышкину, своему кузену по матери, иметь за ними присмотр, на юге же, пока определены будут опекуны, велит мне ревизовать обучающихся и привести к порядку.

Расспросив за обедом юношу о новостях, я узнал, что Куракин встречался в Гааге с Понятовским. Содержание переговоров, естественно, ему неизвестно. Но догадаться о том – не нужно быть семи пядей во лбу. Война до смерти надоела и нам, и шведам (возможно, кроме Карла, но рано или поздно ему придется считаться с подданными). С другой стороны, изрядное число гардемаринов, разосланных на учебу во все дружественные страны, свидетельствовало о величайших усилиях Петра по укреплению флота. Что в сумме получается? Мирный конгресс под давлением превосходящей морской силы? Карл все равно в русское превосходство не поверит, пока ему делом не докажут. Весьма вероятно, впереди еще несколько кампаний, чисто морских или с десантными действиями.

Перенос центра тяжести войны с суши на море определился сразу после падения Штральзунда, полтора года назад. Занятый устройством линии против крымцев, я не мог сделать из этой тенденции немедленных практических выводов. Они просты и очевидны: на виду у государя будут дипломаты и моряки. В посольских делах мне нет надежды подняться выше посредственности – следовательно, чтобы остаться в фаворе, надо заняться флотскими делами. Только знаний для этого недостаточно. Думаю, не меньше, чем у генерал-адмирала Апраксина, но требования к наемному иноземцу не столь снисходительны, как к подданному и царскому свойственнику.

Итак, что у нас в позитиве? Успешные походы и баталии на малых гребных судах, применение гаубиц в судовой артиллерии и устройство плавучих батарей для позиционной войны. Касательно навигации – практики не хватает, но по части теории любому штурману большую фору дам. Самый важный пробел – незнание распорядков большого корабля и тонкостей управления его парусами. Первое восполнимо, последнее – весьма критично. Сие есть высокое искусство, овладеваемое посредством долголетней практики. Ладно, я же не стремлюсь во флотские капитаны! Мои интенции простираются не дальше совершенствования судовой артиллерии, во всем прочем достаточно лишь подняться над гранью невежества, чтобы при случае не опозориться перед царем. Возраст – не помеха. Вон Толстому за пятьдесят было, когда ездил в Венецию изучать морское дело. Хотя корабля под команду не получил, в карьере Петру Андреичу эта учеба явно помогла. Осмелюсь утверждать, что настоящего приближения к государю сложно добиться, не лазавши ни разу по вантам.

Кстати сказать, в Тулон я и без приказа собирался: как можно, будучи рядом, не осмотреть крепость, выстроенную Вобаном и устоявшую против Евгения Савойского! Только вечный двигатель да отпускная расслабленность задерживали. И еще, пожалуй, сознание неуместности праздного любопытства как мотива для осмотра иностранного военного порта. Теперь все в порядке: буду представлять не свою персону, но союзного монарха, и возымею удобный случай под видом неурочной проверки знаний будущих офицеров восполнить пробелы в собственном образовании.

Пятьдесят верст – пустяк для человека, привычного к русским расстояниям. День пути, без смены лошадей. Представившись губернатору и коменданту и без отлагательств встретившись с обеспокоенными моим визитом гардемаринами, некоторое время посещал занятия вместе с ними, присматриваясь к каждому: три месяца учебы все же маловато, чтобы устраивать полноценную экзаменацию. Разобрав былую драку, взял из-под ареста Глебова, ранившего соперника шпагой, и отправил для наказания к царю в сопровождении Михаила Евстафьева, самого старшего и серьезного из моих слуг. Другого участника, юного князя Борятинского, полностью оправдал, поскольку он даже не успел достать оружие, и настоящего поединка у них не было. У французской молодежи тоже распространилась дурная мода пренебрегать дуэльным ритуалом, практикуя молниеносные стычки, именуемые rencontre, иначе – bataille en bestes brutes, грубые и зверские, как следует из самого названия. Однако, прежде чем колоть, обнажить шпагу противнику все же позволяют. Еще один преступник, Сунбулов, застреливший по пьяному делу француза, находился в бегах и явно за пределами моего попечения.

Из Венеции тревожных вестей пока не было, хотя русских туда поехало втрое больше, нежели в Тулон. Думаю, поведение местных юношей нередко служит образцом для приезжих – а венецианцы справедливо считаются самыми миролюбивыми среди окружающих народов. Все же надлежало исполнить приказ царя, напомнив молодым людям, что они не брошены на волю равнодушной судьбы, и предварив, по возможности, эвентуальные будущие несчастья. Пуще приказа меня влекли на родные берега воспоминания детства, в которых время, по свойству человеческой памяти, приглушило все дурное.

Строго говоря, саму Венецию я рассчитывал посетить на обратном пути. Сначала – Керкиру, где стояли галеры, с русскими гардемаринами на них. Serenissima пребывала в мире, но по обе стороны от нее разворачивались войны империи с Портой и Испанией. Страха ради магометанска флот привели в готовность. Купцы вздохнули с облегчением: стало неспокойно, но безопасно. Вдоль ионических и морейских берегов крейсировали венецианцы, к северу от Сицилии – испанские корабли прикрывали транспорты, доставляющие амуницию и провиант корпусу маркиза де Леде. Африканских корсаров, готовых воевать только с безоружным противником и потому свирепствующих преимущественно в мирное время, начисто распугали. Судно одного из новых марсельских знакомых готовилось к отправлению в Превезу с товарами, капитан любезно согласился подвезти monseigneur le comte. Следовало дождаться лишь окончания небольшого ремонта.

Покамест моим вниманием владела семья Кулон, державшая фактическую монополию на королевской верфи. Родоначальник кораблестроительной династии Лаврентий Кулон появился там в начале правления Людовика Четырнадцатого, а ныне его потомство, умножившееся, как песок морской, заполнило все вакансии мастеров. Одних внуков основателя, наверно, дюжина, а еще правнуки подрастали. Последний из сыновей патриарха, глубокий старик, продолжал твердой рукой направлять фамильное дело. Очень неплохо устроенное, хотя с венецианским Арсеналом, где прошли мои юные лета, все-таки не сравнить. Арсенальная же верфь, по многим надежным свидетельствам, являла лишь бледную тень самой себя двухсотлетней давности, когда республика находилась в зените славы и богатства: анналы хранили память о пятнадцати тысячах работников, день и ночь изготовлявших части судов (совершенно одинаковые, по лекалам!), которые затем в строгом порядке собирали вместе, выпуская из ворот по боевой галере каждые сутки. Так что согласованностью действий и точным исполнением чертежей меня не удивить. Я искал и не находил другое.