— Вот он, «Лейбштандарт», — проговорил рядом с ней Аксенов. — Хваленый «Лейбштандарт». Легко справились, как хирурги, ничего не скажешь.
— Да, лейб этот палит отменно, — согласился Иванцов, — я такого и не встречал, верно ты говорил, майор. Но и мы не лыком шиты. Хоть и не лейб, а просто гвардия. Хирурги, мать твою. Нас голыми руками не возьмешь, и со скальпелем тоже, — Иванцов дал очередь из автомата и схватился за телефон. — Батальон давай! Товарищ майор, — кричал он в трубку. — Доложите, вступили в бой с противником, просим огня! Огня! Авиацию, авиацию надо! Что? Мы держимся, что нам еще? Вы огня давайте! Огня побольше! Куда? Да, прямо на меня давай, тут они уже, рядом. Что? Будет авиация? Ждем. Так, сейчас наша артиллерия ударит, всем в укрытие, — приказал, отдав трубку связистам, — носа не показывать. Ясно, Прохорова? Тебя отдельно предупреждаю.
Земля вздрогнула, Наталья упала на дно траншеи, уши заломило от боли. На мгновение она потеряла сознание, ударившись головой, сверху на нее посыпалась земля, куски льда, камни. Когда она пришла в себя, Прохорова трясла ее за руку.
— Наташа, Наташа, жива?
Она подняла голову. Стало заметно тише. Артиллерийский огонь ослаб, в небе слышался гул бомбардировщиков. Опираясь на руку Прохоровой, Наталья встала. Прямо перед окопом она увидела застывшую «пантеру» с развороченной гусеницей, на ее башне красовался тот самый ключ в дубовых листьях, вокруг эмблемы плясали кровавые языки пламени. Все поле боя внизу было усыпано отступающими танками и бронетранспортерами противника. У передовых траншей она насчитала с десяток горящих немецких машин.
— Как, Наташка, в порядке? — к ней подбежал Иванцов. — Молодец! И мы в порядке. Гляди, назад поползли. Летчики наши подсобили, ястребки. И артиллеристы не подкачали. Но это только начало. Сейчас перышки почистят и снова ринутся. Будут долбить, пока силы есть. Ну что, Прохорова, «Лейбштандарт», — он хлопнул снайпершу по плечу, — не так страшно, как рассказывали? Вот, гляди, горит «Лейбштандарт», — он показал на дымящую «пантеру», — горит не хуже прочих. А все арийцы по метр восемьдесят из него сбежали. Я сам видел, как они к своим драпали. Косенко бросил им гранату вслед, но кое-кто ноги все-таки унес. Повезло.
11
— Йохан, бригадефюрер Кумм, — Крамер протянул ему трубку.
Бросив сигарету, Пайпер поднялся на БТР, сдернул капюшон, отвернувшись от ветра, — мокрый снег летел в лицо.
— Слушаю, бригадефюрер! Потери? Потери стандартные для наступательного боя, но выше нормы. Мы вбили клин на полтора километра в квадрате восемь. Да, у рощи и на перекрестке железных дорог, но они ввели авиацию и пришлось уйти. Одновременность удара нарушена, и эффект получился не тот. Почему нарушена? — он усмехнулся. — Я бы тоже хотел знать это, Отто. Где «Гогенштауфен» и «Дас Райх»? Все еще сидят в грязи? Доложили, что атакуют вместе со всеми? Очень мило. Зепп будет растроган их честностью и рвением. «Дас Райх» участвовала в наступлении двумя батальонами, «Гогенштауфен» вообще не появилась. Да, они участвовали в общей артподготовке, но их танков и пехоты на исходных позициях все еще нет. Мы наступаем с гитлерюгенд и вторым танковым корпусом вермахта, но это не то по сравнению с тем, что планировалось. Я не знаю, где они наступают. Может быть, они наступают где-то в другом, секретном месте, но с нами их не было. Пусть Зепп разбирается. Вот-вот, сообщи ему. А заодно скажи, что теперь большевики стянут на наш участок все основные силы, и когда «Гогенштауфен» вылезет из грязи, все значительно усложнится. Они упрочат оборону и сделают это быстро. К тому же все время идет мокрый снег, а мы только навозили грязи, ничего не добившись. Придется «Гогенштауфен» лезть из одной лужи в другую. И нам вместе с ними, по второму разу. Нет, тяжелые танки на этом участке однозначно завязнут. В основном придется рассчитывать на мотопехоту. Слушаюсь. Да, ясно, — он передал трубку связисту и спрыгнул с БТРа.
— И что, где «Гогенштауфен»? — насмешливо спросил Шлетт. — Сидит в болоте, я понял?
— Да. Стадлер предупреждал Дитриха, что они не успеют прийти, просил перенести наступление хотя бы на день. Но ты же знаешь Зеппа. Он был непреклонен, сегодня или никогда, у него все так. В общем, они не решились доложить, что опоздали, сказали, мы наступаем со всеми, чуть ли не взяли Секешвехервар с ходу, но теперь все выяснится, конечно. Еще погода испортилась, как назло.
— Но это затруднит действия их авиации, — заметил Шлетт. — Это нам на руку. Сегодня они нас потрепали.
— Да, пожалуй. Крамер, — он снова повернулся к БТРу, — соедините меня с Виландом.
Через мгновение связист снова протянул ему трубку.
— Мартин…
— Йохан! — голос доктора звучал взволнованно. — Как там?
— Мы вышли из боя на час, не больше.
— Как там иваны?
— Упираются, как обычно. Фрау Ким может подойти? Позови ее.
Доктор неожиданно закашлялся.
— Нет, Йохан, она подойти не может, — произнес как-то неуверенно. — Я думаю.
— Она занята? — Пайпер нахмурился. — Скажи ей, я не смогу приехать, я должен быть здесь.
— Понимаешь, Йохан…
Виланд сделал паузу.
— В чем дело? Что случилось? Она в госпитале?
— Да. Она в госпитале. Она почти двадцать минут была без сознания, Йохан, — сообщил Виланд скованно, даже по телефону было слышно, как он нервничает. — Нам с большим трудом удалось ее привести в себя.
— Без сознания? Почему? Что произошло?
— После первой стычки с большевиками привезли штурмбаннфюрера Виша из первого панцергренадерского полка с тяжелым огнестрельным ранением в голову.
— И что? — Йохан насторожился, щелкнула зажигалка, он закурил сигарету. — Она делала ему операцию? Ты сам не мог? Ты же знаешь, что она ранена.
— Я не мог, — Виланд не выдержал и почти выкрикнул: — Я не мог! Я так и знал, что ты так скажешь. Но здесь такая же армия, как и у вас, здесь также командиры и подчиненные, и командир здесь не я, командир она, во время ее присутствия в госпитале она командир, у нее все полномочия, таков приказ, все подчиняются ей. Обязаны подчиняться. Это у нее высшая медицинская степень, это у нее практически стопроцентная выживаемость, это у нее все новейшие методики, все, что разрабатывает наша промышленность, все, что добывает наша разведка, все попадает к ней. Она этим занимается. И она приказывает мне, что делать. А я ей ничего не могу приказать. Это все равно, если бы тебе какой-нибудь унтерштурмфюрер стал диктовать, как вести бой. Я только советую, прошу, уговариваю, но она меня не слушает, Йохан. Вишу снесло полголовы, он бы вообще умер, если бы не она, она удаляла ему пулю, шила сосуды, и это все со специальным оборудованием. Она все сделала с ювелирной точностью, он теперь будет жить, а у нее раскрылся шов, она потеряла сознание от кровотечения. Я помогал ей, я делал все, что мог, чтобы облегчить ей работу, но есть вещи, которые может делать только она. Такие раненые умирают обычно. Это счастливчики, которым удается попасть в руки фрау Ким. Она невероятная женщина, Йохан, — доктор расчувствовался так, что едва не плакал, — она просто невероятная. Как она все это делала! Я уговаривал ее, я просил. Она такая тонкая, хрупкая, но какая воля! Она может быть очень жесткой и твердой, когда речь заходит о жизни пациента. Очень жесткой и очень твердой. И у нее просто фантастическая рука.
