Габриель с усилием оторвала взгляд от снежного пейзажа. Как глупы, глупы люди, злорадствовала она. Почему у Эрвина должна быть фамилия Риттнер? Ей самой не нравилась фамилия мужа, хотя бывали мужчины и похуже, чем покойный надворный советник Риттнер. Слово «полиция» было ей неприятно. Вдруг она испугалась: увы, я проговорилась о гостинице.
Человеческих голосов больше не было слышно. Только стада и сани что-то подгоняло к операционному столу. Но Габриель не хотела быть безмолвной и беспомощной жертвой. Она хотела знать, знать все…
Она попыталась приподнять голову. Оглядела комнату. Врачи серьезно и молча мыли руки. На стеклянных дисках раскладывались инструменты. Устрашающие ножи, щипцы, ножницы, пилы. Дребезжали острые металлические приборы. Вдруг будто второе солнце — огромная лампа — с шипением нависло над нею.
Тут Габриель закричала, — впервые, не очень громко, словно пытаясь и перед лицом смерти соблюсти приличия. Профессор стоял рядом:
— Что такое, дитя мое? Ничего не бойтесь! Все произойдет очень быстро. Вы ничего не почувствуете!..
Габриель вскрикнула снова, еще тише, еще безнадежнее. Не от страха; просто созданиям божьим приходится осознать когда-то свое глубокое одиночество.
Старик подбадривал ее:
— Габриель!.. красивое имя. Итак, больше отваги, Габриель!
Он подал знак.
Все готово.
Подошел ассистент с маской.
— Дышите глубже, пожалуйста!
Да, она старалась глубоко, глубоко дышать. Она чувствовала маску на губах, и с истовой серьезностью послушного пациента пыталась дышать как можно глубже. Она явно проявляла свое усердие и готова была умаслить заботливых врачей своей услужливостью.
Голос профессора походил на плавные глухие раскаты грома.
— Любопытно узнать, насколько далеко вы от нас уйдете. Считайте, дитя мое. Раз… два…
Не только слова профессора — все вокруг гудело, как отдаленный гром. Будто она лежала под высоким сводом собора с гулким эхом.
— Считайте! Раз… два…
Габриель с удивлением вслушивалась в звонкий ровный голос, точно школьница отвечает на уроке:
— Раз… два…
* * *
Раз, два, три! Раз… два, три!
Поезд постоянно меняет ритм своих напевов.
Что это? Ведь еще мгновение назад Габриель была в заледенелых горах! Скользкая дорога утомила ее… Славная послеполуденная прогулка!..
Поезд не катится больше плавно и сонно. Энергично, с каким-то раздражением перетряхивает он наступающее утро.
Снег? Нет, снег шел вчера. Между вчера и сегодня пролегли долгая ночь и глубокий сон. В поезде только так и засыпают.
Все чаще бросаются навстречу путевые стрелки пересекающихся рельсов. Внизу многократно и рывками перекатывается мертвая земля.
Конечно! Поезд на Берлин! Поезд не остановишь, хотя Габриель знает, что попадет в Берлине в катастрофу, от которой, вероятно, вскоре умрет.
День наступил, а неделями длящееся ожидание, предвкушение радостной встречи, — исчезли.
Серолицый, сидевший у окна, отодвинул занавеску. Туманное утро, сосны, домики путевых обходчиков. Кроме нее еще пятеро пассажиров, выпрямившись в креслах, проводят ночь в запущенном неуютном купе второго класса. Почему все они на одно лицо? Мужчины не отличаются от женщин. Габриель пытается вспомнить, не во время ли поездки прочитала, что в чужой стране все лица кажутся одинаковыми.
Теперь тела ее попутчиков покачиваются из стороны в сторону, но люди не могут по-настоящему проснуться. Зачем вообще просыпаться? Спать можно везде, даже в чаду этого мерзкого запаха.
Габриель ищет в сумочке флакон с одеколоном. Но флакончик странным образом исчез. Зато сумка полна булавок и иголок, которые искололи руку, прежде чем Габриель успела ее вытащить. Какой беспорядок! Как ей теперь избавиться от этого запаха?
«Чую плоть человеческую!» — фраза из сказки. Любимое выражение Эрвина, кстати.
Все это можно было бы вытерпеть, если б Габриель точно знала, что ей нужно в Берлине. Почему она не дождалась ответа Эрвина? Боже мой, ему лень писать письма, как всем артистам. Или тут кроется что-то иное? Теперь Август уже несколько недель как умер. Габриель одинока, она свободна и может поехать, куда ей вздумается, если не принимать во внимание пятилетнюю Эрвину. Но Эрвин не одинок, он не в праве бесцельно разъезжать, ему не одиноко в этом мире. Он в совершенно другом положении. Но что же ей делать? Можно ли выпрыгнуть из мчащегося скорого поезда?
Из скорого поезда не выпрыгнешь, зато можно покинуть во время сеанса зрительный зал кинотеатра. Габриель какое-то время воображает, что находится в душном непроветриваемом кинозале и смотрит поучительно-трогательный фильм. Габриель не любит зря терять время. Она не видит никакого удовольствия в этой безвкусной бессмыслице женской мечтательности. Габриель уговаривает себя, собрав всю силу воли, что не витает в облаках, ни о чем не мечтает. Прижавшись лбом к слезящемуся влагой стеклу вагонного окна, она понимает, что не спит, а остается в поезде, а тот мчится вперед.
Сколько мы уже едем мимо грязных руин, башен из сырого кирпича, штабелей бревен, гигантских жестяных складов со слепыми окнами? И это «центр мира»? На обшарпанных, огненно-закатных стенах домов тянутся ряды огромных вывесок, но Габриель слишком устала, чтобы читать всю эту рекламу с бесчисленными именами. В бесконечной череде пламенеющих стен зияют бреши. Внезапно улицы города взбухают дождливым ноябрем, в его холодной дымке хаотичное движение «транспортных средств» разделяет мечущуюся людскую массу, как киль корабля разрезает морскую пену. Вода каналов кажется не водой, а черной смолой, в которой накрепко увязли баржи и лодки.
Восемь лет не видела она брата; разве это не достаточная причина для поездки? Когда они встречались в последний раз? Во фронтовом госпитале в Коломее[39], когда она навестила раненого и умоляла врачей и генералов перевести его. Конечно, это была самая короткая и беглая встреча. Восемь лет и гнетущая затхлость ее брака с Августом пролегли между ними… Теперь Август умер. Убедительная причина для встречи!
Серолицый вместе с другими встает и вынимает из сетки багаж. Ядовитая и презрительная складка лежит вокруг его кисловатого рта. От внимания Габриель ничего не ускользает. Соседи не удостаивают ее и взглядом, никто ей не помогает. Она догадывается, что они просто ее не видят. Руки свело судорогой; Габриель сама достает сумочку и маленькую шляпную коробку. Больше у нее с собой ничего нет.
Снимая коричневый реглан с крючка, она думает:
«Встречает ли меня Эрвин?»
Но ответ она знает сама.
«Эрвин меня не ждет».
И вопрос, и ответ эфиром обливают ее тело. Мгновенно сгорая, оно превращается в лед.
Носильщик, злобно вращая глазами, размахивает руками перед ее лицом.
— Сколько багажа?.. Один?.. Два?..
Она послушно считает дальше:
— Три… четыре… пять…
Рассерженный мужчина отходит.
Впрочем, перрон вокзала переходит в эскалатор — спуск на улицу. Габриели, с ее двумя поклажами, почти налегке, не приходится даже идти самой. Серолицым, коих теперь сотни, тоже. Город заглатывает людей самым удобным способом, посредством всасывающего устройства. Серолицые делают вид, что, не теряя элегантности, прилагают самостоятельные усилия в перемещении, в то время как людской водоворот обеспечивается автоматически. Они выставляют напоказ воинственную энергию и раздражительность, преувеличенно выпячивая подбородки, — только затылки у них розовые, как у детей.
О, как внимательно смотрит Габриель по сторонам, смертельно уставшая, терзаемая страхом. То, что Эрвин ее не ждет (его нет даже там, за оградой), кажется теперь вполне естественным. Людей встречают на вокзалах в Зальцбурге и Вене, но не здесь.
Единственное существо среди этих людей, которое передвигается не механически, а ступает само по себе под дробный стук своих каблучков, — дама, вышедшая из спального вагона. Дама одета в тяжелую дорогую норковую шубу, а за нею кряхтит носильщик с целой башней багажа.
Габриель прикована взглядом к облаку меха и духов, в котором движется «небесное видение». Может быть, это Юдифь?
Что-то тяжестью ложится Габриели на душу. Ее собственное пальто — заношенный коричневый реглан. Ей стыдно за свою дешевую одежду.
Облако духов превращается в чад асфальта и бензина.
Шофер тормошит Габриель:
— Куда вам, фрейлейн?
Она называет единственную улицу, которую знает, адрес Эрвина: Хоэнцолленштрассе.
Тут Габриель слышит рядом довольное восклицание:
— Возьмите на заметку, коллега: Хоэнцолленштрассе!
Шофер повышает голос, будто разговаривает с глухой:
— Номер, фрейлейн?
Габриель боится выдать тайну. Но что тут поделаешь? Она ведь обязана считать. Она и считает:
