Ларда опешила, увидев, к чему привела ее выходка. Она-то ожидала от Лефа совсем другого — стыда, страха, бегства, а тут... Растерянно, жалостно смотрела она на плачущего парнишку, зрачки ее ширились, побелевшие губы искривились... А потом...
Потом эта взбалмошная девка, первый и последний раз плакавшая над свежей могилой убившей себя сестры, вдруг заревела в голос, бросилась на колени и обеими руками притиснула к груди мокрое Лефово лицо. Тот дернулся раз, другой, а когда понял, что высвободиться не получится, забормотал, всхлипывая:
— За что ты меня так, ну за что?.. Ведь дышать при тебе боялся, защищать мечтал... Похабнику этому десятидворскому скулу за тебя своротил — рука по сию пору болит, а ты... А ты...
Они долго сидели, прижавшись друг к другу, и Ларда, шмыгая носом, уговаривала простить и не обижаться, а Леф осторожно трогал ее спутанные светлые волосы и боялся поверить в то, что начавшееся так плохо закончилось так хорошо. Потом он вспомнил о троице видевших все толстух-недоростков, завертел головой испуганно, но тех давно уже след простыл. Леф горько вздохнул:
— Ну вот, теперь эти щенявки языки на весь Мир развесят, ославят тебя.
— Пусть. Стерплю, — Ларда неловко провела ладонью по его щеке, улыбнулась. — Осень не за горами уже, а там... Ты ведь на выборе из объятий моих не вырвешься?
Леф только и замотал головой, и можно было бы думать, что это предопределенность Лардиного выбора его страшит, но Торкова дочь все поняла правильно.
В тот день Раха так и не сумела зазвать сына к вечерней работе. Встревожившись, она отправилась на поиски, но у перелаза наткнулась на распираемую новостями Гурею.
Хон, еще засветло возвращаясь из Десяти Дворов, где починял просевшую кровлю, тоже повстречался с говорливой соседкой, а потому не удивился, застав жену плачущей. И словам ее горьким тоже не удивился:
— Ну что, рад небось, пень ты старый? Выпросил у Бездонной милости, чтоб сыночка моего, хворостиночку, отобрала, девке бесстыжей отдала? С глаз пропади, объедок, сморчок плешивый!
Естественно, что уже на следующий день о случившемся знала вся Галечная Долина. Однако в Лефа с Лардой никто и не думал тыкать пальцами: ничего возмутительного (да и вообще достойного особого внимания) в их поведении усмотрено не было.
В общине всего одна девка готова осенью покинуть родительский очаг и всего один парень дорос до выбора, причем родители их происходят из разных родов. Так чего ж удивляться, если эти двое заранее уразумели, что самой Бездонной назначено им вместе быть? И опасаться худого тоже не приходится: не такие отцы Хон и Торк, чтобы дети их на бесстыдство решились. Так что все к лучшему вышло — ясно теперь, что празднество выбора пройдет гладко и весело, без тех досадных недоразумений, которые иногда надолго омрачают жизнь всему обществу.
Даже Раха мало-помалу перестала всхлипывать и вроде как повеселела. Это потому, что у Хона хватило терпения растолковать вконец одуревшей жене очевидное каждому: никто и не думает забирать у нее Лефа. Обычай единственный раз в жизни дает бабе волю — самой себе мужика выбрать. А уж где ей с ним жить потом, то мужниным родителям решать, так испокон веков повелось. Захотят — при своем очаге обитать позволят, не захотят — отдельную хижину должны сыну поставить, да отрезать пол-огорода на пропитание. И даже самые старые старики помнят только один случай, чтобы девка привела выбранного на жительство под свой родительский кров. И то потому лишь случилось такое, что хижину мужнину, а с нею и всех его родичей, за день до выбора завалил камнепад.
Стало быть, ничего худого Рахе Лардин выбор не принесет, наоборот даже. И сын останется у нее, и дочка негаданная появится, помощница. А там, глядишь, может, к будущему лету Бездонная внуком облагодетельствует... Ой, нет, нет, и думать об этом нельзя — отпугнется, сглазится...
Так Хон жену свою утешал да вразумлял (хоть бабе подобные вещи куда лучше мужика знать следует), сам же хмурился, кусал губы. Отчего? Это стало понятно Лефу еще через день, когда перед самой смертью одряхлевшего солнца зашел к ним в хижину Витязь.
Гостя усадили на самую удобную скамью, Раха заметалась, собирая ужин получше (ведь сам Нурд, запросто, по-дружески, — да у Гуреи от зависти язык почернеет!).
Витязь, впрочем, от пищи отказался и упросил намотавшуюся за день женщину не хлопотать, а сходить лучше к Торковой Мыце.
— Напасть у нее на огороде случилась какая-то непонятная, — пояснил он. — Может, присоветуешь чего? Хоть такого, верно, и тебе видеть не приходилось. Мыца говорит...
— Много она разумеет в огородных напастях, Мыца твоя! — Раха фыркнула негодующе, направилась к выходу. — Ты не уходи только, Нурд, я вернусь скоро да накормлю тебя, у меня вкусное есть. А пока бражки отведай — вон она, в горшке, бражка-то. Только ты, Нурд, сам ее пей, а Хону не позволяй. Не для него она припасена — для гостей.
Хон был в восхищении. Ведь от очага до полога четыре шага всего, и шла Раха быстро, а столько всего успела сказать! Однако «скоро вернусь» — это вряд ли. Раньше полночной поры ждать ее не стоит.
Он собрался поделиться своими размышлениями с Нурдом, но только лишь глянул ему в лицо, как сразу потерял всякое желание балагурить.
Витязь невесело улыбнулся:
— Уж прости меня — нарочно я Раху твою спровадил. Разговор у меня к тебе серьезный, не для женского уха.
— Мне тоже уйти? — сидевший на ложе Леф отложил виолу и привстал.
— Тебе виднее, — пожал плечами Нурд. — Я, правда, сказал, что разговор будет не для женских ушей, а ты вроде как на парня похож... Или мы с Лардой ошибаемся?
Леф покраснел и присел обратно. Помолчали. Потом Хон не выдержал, заторопил:
— Ну говори же! Чего тянуть?
— Еще Торк подойти должен, — Витязь оперся спиной о стену, прикрыл глаза. — Потерпи.
Терпеть пришлось недолго — Торк появился через несколько мгновений. Выглядел он очень усталым и смущенным, будто не знал, как теперь держаться ему с давним другом и добрым соседом. Хон, кстати, тоже этого не знал. Почему-то вспомнилось, как Торк, заподозрив бродячего менялу в злоумышлении на дочкину невинность, взял нож и отправился его резать. И ведь зарезал бы — без суеты, хладнокровно и споро, как делал все, за что брался. Зарезал бы, если б Куть не рассказал, что не успел меняла сотворить задуманную им пакость. А нынче ведь не найдется такого Кутя. Нынче воротившемуся с многодневной охоты Торку могли такого понарассказывать — подумать жутко...
Хон посмотрел соседу в лицо, и тот ответил таким же стесненным взглядом, и оба вдруг улыбнулись с видимым облегчением, перевели дух.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
