Небезинтересны сопутствующие явления. В мозгу, очевидно, возникают галлюцинаторные звуки или шумы. Подопытные пытаются их заглушить — криками, хлопаньем в ладоши или беспорядочным пением. Кое-что удалось записать на магнитофонную ленту.
Сравнение. Когда Шуман сходил с ума, ему слышалась нота ля. Он подбегал к раскрытому роялю и с остервенением колотил по клавишам: «Ля, ля, ля!» Тогда ему делалось легче…
К моему огорчению, лютеолу сопутствует запах. И он отнюдь не галлюцинаторный. Только сейчас я понял, какая это помеха. Ведь лютеол должен поражать внезапно! Как карающая десница господня! Не оповещая о себе ничем, в том числе и запахом, он должен мгновенно сломить волю к сопротивлению, убить мозг и выжечь душу. И вслед за тем исчезнуть, не оставив даже воспоминаний! Никаких улик! Абсолютно никаких!
А он пахнет резедой… При вскрытии я неизменно обнаруживаю: мозг подопытного пахнет резедой! Надавливая на грудную клетку трупа, слышу тот же запах изо рта…»
В столбик:
«Иприт пахнет горчицей.
Фосген — прелым сеном.
Синильная кислота — горьким миндалем.
Лютеол — резедой!»
И вдруг — неожиданная запись;
«Иногда мне кажется, что мой собственный мозг тоже пахнет резедой. Не странно ли это?
Запах! Запах! Никак не могу отделаться от запаха. Все мои настойчивые попытки его абсорбировать… А я должен его абсорбировать!
Дело, бесспорно, не в лютеоле, а в недоброкачественности поставляемого мне материала. Я не успеваю проверить на нем свои догадки, касающиеся возможности абсорбции этого предательского запаха…
И все же, несмотря на отдельные помехи и нервозную обстановку, связанную с последними событиями на фронте, я продвигаюсь вперед — не так быстро, как хотелось бы, зато неуклонно.
На днях, перелистывая, в который уже раз, драгоценную книгу «Полеты ведьм», я наткнулся на абзац, почему-то ранее пропущенный мною. В нем упоминается разновидность грибковой болезни, которая была распространена в средние века и поражала одно из наиболее известных в наших широтах злаковых растений. Так вот, в варево средневековых ведьм обязательно добавлялись эти грибки, размельченные в виде порошка. Добавлялись! А я не учел этого сугубо существенного ингредиента!
Занявшись изучением доставленных немедленно по моему заказу болезнетворных грибков, я с восторгом убедился, что активное вещество, выделенное из них, соответствует веществу, содержащемуся в священных мексиканских грибах.
В этом отношении жрецы древних ацтеков как бы перекликались через океан с нашими немецкими ведьмами.
Теперь я неизменно добавляю новый ингредиент в свой лютеол. Это, несомненно, усилит его действие…»
2
«Иногда меня огорчает, что об экспериментах с лютеолом знает лишь самое ограниченное число лиц (не более пятнадцати, считая обслуживающий персонал, а также господина Хемилевски). Мои коллеги, работающие в смежных областях, то есть в других экспериментальных лабораториях, гораздо счастливее меня в этом отношении.
И не только в этом.
В качестве материалов для опытов используются преимущественно русские — вот что важно! По мнению администрации концлагерей, они «обладают большей стойкостью, чем другие европейцы, большей сопротивляемостью и физической выносливостью вообще».
Это именно и ценно для меня в работе моих коллег. Они разборчивее в выборе материала. Я слишком положился на обходительность господина Хемилевски.
Ему доставляют в лазарет людей по принципу своеобразия татуировки. Но это совсем иное дело! Чем скорее умрут эти татуированные, тем лучше для Хемилевски. У меня диаметрально противоположные требования. Мне нужен очень прочный человеческий материал, обязательно прочный, прочнейший!
Нет, только личный, самый придирчивый отбор! На первом месте, конечно, устойчивость психики, ее готовность к длительному сопротивлению…
Последовательно посетил несколько филиалов Маутхаузена. К моим услугам заключенные двадцати трех национальностей, содержащиеся в Маутхаузене. Я выбрал, естественно, русского.
…Возлагаю на него большие надежды. Это моряк, разведчик. Взят в плен во время высадки десанта. В Маутхаузене участвовал в заговоре и при допросе проявил упорство. Его должны были уже вздернуть на столб. Мне повезло. Опоздай я на час или полчаса… Когда мне показали его, он произвел на меня вполне удовлетворительное впечатление.
Я провел без перерыва первую серию опытов! Великолепно! Внимание не рассеивается. А ведь первое условие всякой плодотворной работы — возможно более длительная ее непрерывность.
Он отыскал резеду и вытоптал ее! Последнее не предусмотрено, но все равно — хорошо. Всего трое подопытных до этого русского сумели отыскать резеду, преодолевая воздействие лютеола.
Коэффициент психической прочности русского весьма высок. Я доволен русским. Бесспорно, мой лучший точильный камень».
Страницы с шелестом отделялись друг от друга, Колесников спешил. Он так спешил, будто эсэсовцы с направленными на него автоматами уже стояли перед ним в проеме двери.
«…Русский упрямится. Он не хочет идти к водоему. А это вторая серия экспериментов. Отработав первую серию («клумба»), я перешел ко второй серии («водоем»). Но русский оказывает упорное, понятно чисто инстинктивное, сопротивление ветру…
Запах резеды преследует меня повсюду. Я ощущаю его, когда ем, пью, когда курю. Он подкрадывается ко мне даже во сне.
Старательно проверил, нет ли утечки газа в лаборатории. Сосуды герметичны.
В случае его утечки все в доме чувствовали бы этот запах. Газ, сползая вниз…
По словам Банга, Брегмана, Вебера, Грюнера, они ощущают в помещении очень слабый (слабый!) запах резеды лишь после очередного эксперимента, и то недолго, пока сад не проветрен. Это закономерно. А я ощущаю его всегда. Почему? Последние дни это выводит меня из себя!
И в довершение именно сейчас, когда мне так нужен мой лучший «точильный камень», он все чаще вырывается из рук!
Я увеличил концентрацию лютеола в воздухе. Но поведение девятьсот тринадцатого остается непонятным. Я не замечаю ни выражения ужаса на его лице, ни характерной беспорядочности поведения, ничего! Он расхаживает по саду с таким видом, как будто бы о чем-то догадывается (что абсолютно исключено).
Банг назвал это бунтом в лаборатории. Чушь! Не было, нет и не может быть никакого бунта в моей лаборатории. Формула страха верна! Я не допустил бы ошибки в формуле…
Беспокоят участившиеся бомбежки. Боюсь, русские догадываются или вот-вот догадаются о том, что здесь находится сверхсекретнейшая лаборатория. Над нами как бы повис дамоклов меч. И я с трудом сохраняю самообладание. А тут еще этот запах!..
