Читаем без скачивания Луна-парк - Эльза Триоле

Трясущимися руками Жюстен открыл дверцу плиты: белый пепел, тлеющие кусочки угля – вот и все, что осталось от поленьев и сгоревших в огне бумаг.

– Нет! – закричал Жюстен Мерлэн. – Нет! Не хочу!

Он отступил, рухнул на стул, сияние дыбом встало над его головой; глаза, не отрываясь, глядели в открытую дверцу плиты, где снова ожили, слабо затрепетали язычки пламени, словно свечи на именинном пироге.

– Нет! – повторил он уже тише. – Нет, не хочу!

Все, что он держал между ладонями таким живым, еще не пожелтевшим, не ушедшим в прошлое… все уничтожено, безвозвратно исчезло. Убийство, непреднамеренное убийство, шальная пуля, неважно, что именно. Важно, что налицо смертельный исход, конец всему. Трупы, трупы… Бланш, вся ее жизнь, ее близость, Трильби, фильм… Все поглотил огонь. Маленькие язычки пламени слились, и теперь бушевало пламя, как будто все то, что еще могло гореть там, в плите, само спешило исчезнуть. На плите снова красовался бельевой бак. Мадам Вавэн была рачительная хозяйка и женщина добросовестная: Жюстен велел ей протопить кухню, чтобы уничтожить сырость, вот она и протопила, да еще, воспользовавшись благоприятным случаем, начала стирку. По кухне разливалось ни в чем не повинное тепло, в плите огонь, уже бессильный, умирающий, лениво лизал пепел под дурацким баком для белья. Жюстен все еще сидел на стуле, у него звенело в ушах. Уже ничего не было видно в черном жерле плиты. Он поднялся и, волоча ноги, как больной, прошел через столовую… Звон, звон, звон… Он уже не понимал, что наполняло звоном его голову, уши. Набат, похоронный перезвон, рев сирены…

Только в маленьком холле он заметил в окнах багровое зарево… Жюстен открыл дверь, ведущую в сад: под красным тревожным небом перекликались ужасными голосами колокола, сирены! Пожар! Сирена выла, замирала, снова заводила свой крик, не вой ее не мог заглушить шум, похожий на звон бьющейся посуды, и с каждым ударом колокола шум этот становился все громче… Пожар! По ту сторону стены, по шоссе бежали, кричали люди, неслись машины, мотороллеры… Жюстен бросился к калитке, вышел на дорогу…

– Пожар на заводе! – бросил кто-то в ответ на вопрос Жюстена.

Жюстен кинулся к машине и через мгновение уже мчался в том же направлении, что и толпа людей.

Горел завод пластмасс, где работали жители поселка. Полицейские с трудом сдерживали толпу, окружавшую темным терновым венцом этот гигантский костер, вулкан, извергавший пламя, этот зловещий фейерверк. Огонь струил свою густую кровь вдоль балок. При желании можно было бы по огненному контуру изучить костяк, схему здания… Выше металось пламя, похожее на лохмотья красных изодранных флагов… Маленькие черные фигурки суетились в недрах катастрофы… Все остальное было погружено во мрак, не стало больше ни неба, ни полей. Вдруг середина здания рухнула, поползли вниз балки, подымая мириады искр, выхватывавших из темноты застывшие лица, мрачные, как сама ночь. Полицейские теснили толпу… Тревожный вой сирен известил о прибытии новых пожарных команд. Через секунду они, не глядя на людей, уже тащили сквозь толпу, молча расступавшуюся перед ними, длинный шланг, который на ходу раскручивался сам вслед за ними.

Жюстен Мерлэн ушел, не досмотрев спектакля до конца. Он побрел к своей машине, которую оставил довольно далеко, на пустыре. По мере того как он удалялся от пожарища, ночь становилась все светлее: пламя погружало природу во мрак, подобно тому как рампа, освещая актеров, погружает в темноту зрительный зал. Хотя на небе все еще розовели отблески пожара, звезды и луна заняли наконец на небе свои места. Жюстен сел в машину, включил мотор…

По шоссе все еще шел народ, спеша к месту катастрофы… Должно быть, пожар был виден издалека, люди шли отовсюду. Жюстен осторожно вел машину, толпа растеклась по всему шоссе, как в Париже во время демонстраций она занимает улицы. Голоса звучали возбужденно, тревожно. Наконец, все стихло, и Жюстен нажал на акселератор… Письма… Кучка старых писем, превратившихся в пепел, заронила искру в порох. Страшный случай… Страшное сельское празднество. Бедствие. Письма мстили за себя. Мертвенно бледное лицо Свенгали мелькнуло в пламени алого бархата… Открытие «Луна-парка» Бланш! Огонек, зажженный в кухне ее дома, стал сигналом, выстрелом на старте! Торжественное открытие. Мадам Вавэн в простоте душевной подожгла шнур бомбы, завод охватило пламенем. Жюстен Мерлэн направился к «Дохлой лошади». Почему? Для чего? Не для чего. Не для чего. Ничего, ничего, ничего… Ничего он там не найдет. Ветер врывался в открытые окна машины. Мимо мчались деревья, сталкиваемые друг с другом скоростью автомобиля, и все же лесу не было конца и края. Вдруг машина вырвалась из чащи и, как затравленный зверь, пронеслась мимо ресторана, где ни в одном окне не блеснул свет, заскрежетав, круто повернула и начала подыматься по склону холма, наудачу беря виражи, шурша шинами по асфальту, Жюстен Мерлэн подымался на Брокен, на Лысую гору… и подымался не один, кто-то гнался за ним; он слышал мерный топот копыт: гоп-гоп-гоп! гоп-гоп-гоп! За ним ли погоня, или это дохлые лошади скачут туда наверх, на условленную встречу? Ведьмы, оседлавшие дохлых лошадей! «Что это такое, – думал Жюстен, – я ведь не герой пьесы Лорки, я просто-напросто подымаюсь в кемпинг „Дохлая лошадь“ потому, что надо ведь куда-нибудь податься…» Он по-прежнему слышал за собой мерный галоп.

Снова взвизгнули шины на последнем повороте, и машина проскочила – так проскакивает курьерский поезд мимо домика путевого обходчика – мимо строения в форме деревянного башмака, где блеснул и тут же исчез огонек; промчавшись единым духом через всю площадку, Жюстен резко затормозил перед белым кубом с надписью «Бар». Сразу же замолк преследовавший его топот копыт. Жюстен выскочил из машины…

Ветер яростно набросился на него, схватил за волосы, раздувая полы плаща, обвивая спиралью брюки вокруг его ног. Он был на одном уровне с тучами, и клочья тумана проплывали мимо, всклокоченные, как шевелюра старых ведьм, маленьких женщин, укрывавшихся своими непомерно длинными волосами; и луна тщетно пыталась пробиться сквозь их седые, тусклые, перепутанные космы, цеплявшиеся за верх палаток. Жюстен постоял, упираясь в землю обеими ногами, и затем, наперекор всему, зашагал туда, где над тучами и туманом розовеет небо: пластмасса здорово горела, окрашивая небеса в конфетно-розовый цвет! Жюстен шел, уставившись ввысь, в небеса; он споткнулся о веревку, закреплявшую палатку, и упал во весь рост. Словно подножку ему дали. И в ту же минуту он в отдалении услышал: гоп-гоп-гоп, гоп-гоп-гоп… топот копыт, отбивающих такт галопа. Ночь видений, призраков, в такую ночь человеку может открыться магическая формула… Он шагал среди лабиринта полотняных стен, с пугливым замиранием сердца огибал углы, твердя про себя: никогда, никогда мне отсюда не выбраться! А гоп-гоп-гоп все еще раздавалось, ближе, совсем близко… Почудилось ли ему, или он действительно заметил огонек в оконцах деревянного башмака? Сейчас любая живая душа помогла бы ему справиться с этим паническим страхом… Он плутал по лабиринту, очевидно, кружил на месте. При виде длинного ряда уборных он с облегчением вздохнул, и распахнутые двери начали громко хлопать в честь его появления… Жюстен побежал, он торопился добраться до шоссе. Тропинка, ведущая к «башмаку», вдруг словно по волшебству появилась перед ним. Высокие, острые, как лезвия травы, колючки, цеплявшиеся за брюки, словно предупреждали: «Не ходи туда, Жюстен, ой, не ходи!» Наконец он добежал до «башмака». Нет, он не ошибся – внутри горел свет. Жюстен подобрался к окошку и прильнул лицом к стеклу: при свете свечи он разглядел человека, сидевшего к нему спиной. Очевидно, это был барон… Все может быть. Сидевший на слишком низеньком для его длинных ног стуле человек писал что-то, держа на коленях чемоданчик, заменявший ему стол… Жюстен долго стоял и смотрел, как он пишет… Может быть, он пишет к Бланш? Кому вообще, кроме Бланш, можно писать? Жюстен не постучал в окошко. Тихо, очень тихо он удалился, боясь, что его заметят… А что если барон встанет, увидит его… Взгляд, голос того, что когда-то было человеком и от чего осталась лишь одна скорлупа… Жюстен побрел обратно, и мысль, что этот призрак смеет писать ей, Бланш, внезапно возмутила его… Писать Бланш, говорить ей о любви!

Ну, а все остальные?… С любого пункта, где бы они ни находились, из отеля «Терминюс», из «Американскогобара», из лаборатории, из обсерватории, из парижской квартиры или из своего кабинета каждый мог взять и написать Бланш… Вся эта шайка призраков смеет писать Бланш, из плоти и крови, живой, реально существующей Бланш… Жюстен добрался до машины. Он оставил ее на самой высокой части площадки, где ветер без помех кружил огромные свои карусели, но кружились они все медленнее и медленнее, готовые вот-вот остановиться: ветер дул уже из последних сил… Показалась луна, похожая на слабую электрическую лампочку в захудалой гостинице, и розовые отсветы в небе побледнели… Пора закрывать «Луна-парк», спектакль подходил к концу, возможно, за отсутствием зрителей.