Читаем без скачивания Нортэнгерское аббатство - Джейн Остен

Кэтрин более не противоборствовала утешенью. Она отражала его атаки на протяженьи всей речи Генри Тилни, однако теперь утешенье пленило ее. Генри Тилни наверняка знает лучше. Она упрекнула себя за непомерные страхи и вознамерилась более не раздумывать о сем предмете с подобной серьезностью.

Решимость ее укрепило поведенье Изабеллы при расставаньи. Последний вечер Кэтрин в Бате семейство Торп провело на Палтни-стрит, и поведенье влюбленных ничем не встревожило Кэтрин и не породило дурных предчувствий при отъезде. Джеймс был бодр духом, а Изабелла являла крайне обворожительную безмятежность. Сердце ее полонено было главным образом нежностью к подруге, но в подобный момент сие допустимо; один раз Изабелла сухо возразила любимому, один раз отдернула руку; но Кэтрин помнила наставления Генри и все сие списала на благоразумие привязанности. Объятья, слезы и клятвы при расставании прелестных дам вообразить нетрудно.

Глава XX

Г-н и г-жа Аллен сожалели о разлуке с юной подругою – ее благодушие и жизнерадостность обращали ее в ценную спутницу, а забота о ее развлеченьях мало-помалу приумножала их собственные. Впрочем, она была так счастлива поехать с юной г-жою Тилни, что чета Аллен удержалась от возражений; а поскольку они собирались пробыть в Бате еще какую-то неделю, им недолго предстояло скучать. Г-н Аллен проводил Кэтрин на Милсом-стрит, где ей надлежало позавтракать, и узрел, сколь радушно приняли ее новые друзья; однако столь велика была ажитация юной девы, очутившейся в кругу сего семейства, и столь непомерен страх ошибиться хоть в самой малости и лишиться их доброго мненья, что в смятеньи первых пяти минут она почти мечтала вернуться с г-ном Алленом на Палтни-стрит.

Вскоре манерами юной г-жи Тилни и улыбкою Генри переживанья отчасти были сглажены; однако непринужденность не посетила юную деву; и неустанное вниманье генерала тоже не особо подбадривало ее. Вот именно – пускай сие покажется нелепым, однако она подозревала, что ей, быть может, полегчало бы, если б о ней меньше заботились. Его беспокойство о ее удобстве – его беспрерывные уговоры поесть и его непрерывные опасенья, что ни одно блюдо не пришлось ей по вкусу, – хотя она в жизни не видала за завтраком такого разнообразия яств – ни на миг не дозволяли ей позабыть, что она гостья. Она чувствовала, что совершенно не стоит такого почтения, и не знала, как на него отвечать. Нетерпенье генерала, порожденное ожиданьем старшего сына, равно не способствовало невозмутимости Кэтрин, как и неудовольствие, кое генерал выразил, едва капитан Тилни наконец сошел к столу. Немало боли доставили Кэтрин отеческие попреки, кои помстились ей несообразными проступку, и беспокойство ее возросло, когда обнаружилось, что она сама явилась основным поводом нотации и генерал негодует на опозданье капитана главным образом потому, что тот являет неуважение к юной г-же Морлэнд. Сие поставило Кэтрин в очень неприятное положенье, и она отчаянно сочувствовала капитану Тилни, хотя ей не приходилось надеяться на его благоволение.

Он выслушал отца в молчании и к защите не прибегнул; сие подтвердило опасенья Кэтрин, что треволненья души его из-за дум об Изабелле, вероятно, долго не давали ему уснуть и стали истинной причиною запоздалого пробужденья. Кэтрин впервые очутилась непосредственно в обществе капитана и рассчитывала составить мненье о нем, но едва ли слышала его голос, пока в столовой пребывал генерал; и бодрость капитанова духа так пострадала, что и после она разобрала только шепот, обращенный к Элинор:

– Вот уж я обрадуюсь, когда вы все уедете.

Суета отъезда не доставила радости. Когда сундуки сносились по лестнице, пробило десять, а в сей час генерал назначал удалиться с Милсом-стрит. Его пальто не вручили ему лично, но расстелили в кюррикеле, где генералу предстояло ехать вместе с сыном. Срединное сиденье в карете не опустили, хотя в ней предстояло ехать троим, и дочерина служанка так набила экипаж свертками, что юной г-же Морлэнд негде было сесть; сие дурное предчувствие столь потрясло генерала, когда он подсаживал гостью в карету, что юной деве стоило некоторых затруднений спасти собственный новехонький несессер, дабы оное хранилище принадлежностей для письма не вышвырнули на улицу. В конце концов двери за тремя девами закрылись, и все тронулись умеренным шагом, коим роскошная, откормленная четверка джентльмена обычно преодолевает тридцать миль – таково было расстоянье от Бата до Нортэнгера, и его надлежало теперь поделить надвое. Душа Кэтрин воспрянула, едва они выехали за ворота; ибо с юной г-жою Тилни скованность не мучила ее, и, завороженная совершенно новой дорогою, аббатством впереди и кюррикелем сзади, она узрела Бат в последний раз без сожалений и всякую дорожную веху лицезрела ранее, чем ожидала. Далее последовала скука двухчасового ожиданья на Петти-Франс, где заняться было нечем – только есть, не будучи голодными, и бродить, вовсе не наблюдая достопримечательностей, – и восхищенье Кэтрин манерою их путешествия, фешенебельной каретою с четверкой – форейторы в щегольских ливреях размеренно поднимаются на стременах, многочисленные верховые застыли в седлах – несколько уступило пред натиском сего неудобства. Будь их собранье совершенно приятным, задержка обернулась бы пустяком; но генерал Тилни, хотя человек весьма очаровательный, неизменно подавлял живость своих детей, и за исключеньем его, едва ли кто-то вымолвил хоть слово; наблюденье сие в сочетаньи с недовольством генерала всем, что способен был предоставить им постоялый двор, и генеральским сердитым понуканьем половых вынуждало Кэтрин с каждым мигом трепетать пред генералом все больше и словно бы растянуло два часа в четыре. В конце концов, однако, был отдан приказ выдвигаться; и Кэтрин немало удивилась, когда генерал предложил ей на остаток путешествия занять его место в кюррикеле: день хорош, и генерал желает, чтобы она как можно лучше разглядела окрестности.

Вспомнив, что думает г-н Аллен касательно открытых экипажей молодых людей, Кэтрин вспыхнула и поначалу решила было отказаться; но затем великое почтенье к суждениям генерала Тилни пересилило: он не мог предложить ей ничего неподобающего; и через несколько минут она очутилась в кюррикеле с Генри и на седьмом небе от счастья. Кратчайшая проба убедила Кэтрин, что кюррикель – наипрелестнейший экипаж в мире; карета, запряженная четверкою, катила, разумеется, весьма величественно, однако она тяжела, поездка в ней хлопотна, и к тому же Кэтрин не так просто было забыть, что карета два часа стояла на Петти-Франс. Кюррикелю хватило бы половины сего времени, а поджарые лошади склонны были двигаться так проворно, что, если б генерал не назначил карету возглавлять процессию, кюррикель с легкостью вырвался бы вперед через полминуты. Однако преимуществами своими кюррикель был обязан не только лошадям; Генри правил столь умело, столь спокойно – не суетясь, не кичась пред спутницей и не ругаясь на животных, – манером столь отличным от единственного джентльмена-возницы, с коим Кэтрин имела власть его сравнить! И к тому же шляпа его сидела так прекрасно, а многочисленные складки пальто дышали столь уместной весомостью. Быть его пассажиркою – безусловно, величайшее счастье на свете, уступающее только счастью с ним танцовать. Вдобавок ко всем прочим восторгам ныне она слушала хвалы себе самой; по меньшей мере, благодарности от имени сестры за доброту, коя дозволила Кэтрин отправиться к юной г-же Тилни погостить; объявленье сего подлинной дружбою, коя порождает истинную признательность. Обстоятельства сестры неудачны, сказал Генри, – у нее нет дамы-компаньонки, а вследствие нередких отлучек отца – порой и вообще никаких компаньонов.

– Но как такое возможно? – спросила Кэтрин. – А вы разве живете не с нею?

– Нортэнгер – лишь наполовину мой дом; я обитаю в собственном доме в Вудстоне, почти в двадцати милях от отцовского, и по необходимости часть времени провожу там.

– Как вам, должно быть, жаль туда уезжать!

– Мне всегда жаль разлучаться с Элинор.

– Да; но, помимо вашей привязанности к ней, вы наверняка любите аббатство! Если привыкнуть к такому жилищу, обыкновенный пасторат, вероятно, покажется весьма неприятным.

Он улыбнулся:

– Ваше представленье о сем аббатстве весьма благосклонно.

– Ну еще бы. Это же старый дом, как в книгах?

– А готовы ли вы столкнуться со всеми ужасами, кои зданье, подобное тому, что «в книгах», способно породить? Бестрепетно ли ваше сердце? Готовы ли нервы к раздвижным панелям и гобеленам?

– О да! – по-моему, меня не так уж легко напугать, если в доме будет столько народу, – и кроме того, он не бывал необитаем и заброшен годами – а потом в него, ничего не подозревая, без предупрежденья возвращается семья, как это обычно случается.

– Безусловно нет. Нам не придется ощупью пробираться в залу, тускло озаренную гаснущими углями в камине, – и мы не будем принуждены расстилать постели на полу в комнате без окон, дверей и мебели. Однако вы, очевидно, сознаете, что когда юная дева (любым манером) вводится в подобное жилище, она непременно обитает вдали от домашних. Те уютно почивают в своем крыле; она же по отдельной лестнице и многочисленным сумрачным коридорам чопорно сопровождаема престарелой экономкою Дороти в апартаменты, что не открывались с тех пор, как лет двадцать назад скончался некий кузен или еще какая родня. Переживете ли вы сей церемониал? Не откажет ли вам рассудок, едва вы очутитесь в сих сумрачных покоях – слишком высоких и обширных, освещенных лишь хилыми лучами одинокого светильника; где стены увешаны гобеленами, на коих явлены фигуры в человеческий рост, а кровать, темно-зеленая или же из пурпурного бархата, наводит на мысль о похоронах? Не екнет ли у вас сердце?