и выдувает дым.
– Я говорю лишь о том, что ты не решаешь, кого любить. Любовь выбирает тебя!
Я качаю головой, но улыбаюсь ее театральности.
– Я согласна, что любовь выбирает тебя, но любовь выбирает правильных людей, незамужних людей. Людей, которые идеально подходят друг друга.
– Да, но если тебя бросили, то в твоей жизни появится следующая любовь. Так устроен мир, и именно это показывает Джонатан в своей книге, non?
Я раздумываю. В книге они оба были когда-то в браке, но эти браки распались еще до того, как они нашли друг друга и поняли, что, несмотря на свое прошлое или даже благодаря ему, они – идеальная пара.
– Возможно, – неохотно признаю я. – Но я не уверена, что назвала бы их родственными душами.
– Зачем вешать ярлыки? Их любовь была пламенной, страстной, о такой любви мечтают многие.
Лоран медленно пробирается к нам сквозь толпу, пока Виолетта говорит:
– Настоящая любовь не обязательно длится вечность. Мы должны быть готовы снова открыть свои сердца, и неважно, насколько сильно они пострадали.
К счастью, отвечать не приходится, потому что Лоран обхватывает Виолетту руками и кивает в сторону входа в магазин.
– В очереди можем не стоять, а мероприятие посмотрим с мостика наверху. У нас будут лучшие места.
Плечи расслабляются: наверняка уж Джонатан нас там не заметит. Мы заходим через боковой вход и пробираемся вверх по лестнице; воздух вокруг тяжелый, наполненный тысячами историй, которые только и ждут, чтобы их прочитали. Моя книголюбивая кровь пульсирует: единственное, чего я хочу, – это порыскать на полках, но я позволяю увести себя вверх по шаткой лестнице, которой, должно быть, не одна сотня лет. Мы устраиваемся в видавших виды креслах-мешках, и Лоран достает из куртки бутылку красного вина и упаковку пластиковых стаканчиков – настоящий кочевник.
Я смеюсь.
– Ничего себе, какая удача.
Он улыбается:
– Вино и литература – идеальное сочетание.
Я морщу нос.
– Я не буду, спасибо.
Последнее, чего мне хочется, это напиться вина (опять) и броситься на руки к Джонатану, целуя его как сумасшедшая (снова). Нет уж, я буду полностью себя контролировать и сдерживать свою истинную, слабовольную кочевническую натуру.
– Да выпей немного, – науськивает меня Виолетта. – Хуже не будет.
Может, немного расслаблюсь…
– Один бокальчик.
Я уже говорила, что меня легко склонить к чему угодно, если это приведет к веселью?
К тому времени, как автор начинает выступать, бутылка почти опустела. Я мысленно хлопаю себя по плечу: сняла напряжение и уже не так страдаю от того, что нахожусь здесь. И правда, о чем переживать? Он писатель, я читатель, вот и все.
Но, святой голем, Джонатан излучает je ne sais quoi[27], и это что-то рождает во мне странные ощущение. Нет, наверное, это просто голод, я ведь не ела, в конце концов. Может, дело не в нем, а в моей диете. Это же очевидно. Я проглатываю остатки вина в надежде, что они заполнят пустоту, голод, желание – что бы это, черт возьми, ни было, и усаживаюсь, чтобы насладиться мероприятием.
– Ты чего так сидишь? – шепчет Виолетта.
– Как?
– Ты лицом вжалась в перила. Аккуратно, не то выпадешь!
Я, ахнув, понимаю, о чем она говорит. Я словно пленник за решеткой, крепко вжавшийся в прутья и отчаянно впитывающий вид реального мира. Виолетта смотрит на меня, словно беспокоится о моих интеллектуальных способностях. Очевидно, она права.
– О, это… мое зрение. Оно ужасно, – вру я. – Ни черта не вижу.
Она склоняет голову.
– Правда?
– Ага.
– Надо было сказать, мы бы попросили места внизу. Лоран! – кричит она, и я морщусь, когда звук эхом облетает комнату, привлекая внимания толпы. Я отползаю от края, пытаясь спрятаться, но места нет, поэтому я ложусь на пол и надеюсь, что Джонатан меня не видит. – Попрошу Лорана достать нам места получше, – говорит Виолетта, а потом хмурится. – Ты чего?
О боже.
– Я… Я… потеряла линзу…
– А другим глазом ты не видишь?
– Я их обе потеряла.
Я буквально чувствую, как от количества срывающейся с губ лжи растет мой нос. Я смотрю вниз, надеясь, что толпа повернулась обратно к Джонатану, но натыкаюсь лишь на смертельные стальные взгляды. Виолетта громко объявляет:
– У нас тут слабовидящая подруга! Не видит ничего!
Я хочу умереть. Хочу свернуться в клубочек и тихо покачиваться. Придется продолжать притворство, раз уж весь чертов магазин пялится на меня. Я зажмуриваюсь и хлопаю ладонями по ковру, словно ищу смысл жизни, а совсем не контактные линзы, которых там нет, потому что с моим зрением все в порядке!
Даже больше: мое зрение просто идеально, что в данном случае упущение, потому что мне не хотелось бы больше смотреть на последствия своих ошибок.
Происходит немыслимое. Я слышу голос Джонатана.
– Может, ваша подруга поднимется ко мне на сцену? Здесь, рядом, будет хорошо видно.
У меня поджимаются пальцы ног.
Я закрываю лицо ладонями. Надеясь, что он меня не узнает, я маскирую голос, говоря на ужасном французском:
– Merci, но non, non, можно и без этого.
Я подглядываю сквозь пальцы и вижу, что он улыбается. И есть на его лице что-то еще… Изумление. Он понял. Боже, он понял, что это я. Я размышляю, не выброситься ли мне из окна, но приземление со второго этажа будет немягким.
– Oui, – говорит Виолетта, хватая меня за руку. – Сейчас спустимся.
Нет! Нет, нееееет!
Меня тащат вниз без моего согласия и усаживают на стул рядом с Джонатаном.
– Спасибо за беспокойство, – говорит Виолетта. – Бедняжка даже руки свои не видит, а они ведь прямо перед ней.
Толпа смягчается, стальные взгляды превращаются в сочувственные.
– Пожалуйста, – говорит Джонатан. – Вам удобно? Могу ли я что-то предложить?
Мантия-невидимка была бы очень кстати.
– Я в порядке, спасибо, – резко говорю я. – Пожалуйста, продолжайте.
– Мне кажется, мы знакомы? – если никто не слышит в его голосе сарказм, то я уж точно слышу.
– Хотела бы я сказать то же самое, но не могу вас разглядеть.
Я наигранно ощупываю руками пространство перед собой, как будто бы он стоит тут, а не в нескольких шагах.
– Позвольте, – говорит он, придвигаясь ближе и подставляет лицо моим ладоням. Паясничество вышло мне боком.
Я трогаю его лицо и специально-случайно пихаю палец ему в глаз.
– Ай.
– Простите.
– Ничего не припоминаете?
– Совсем.
Он улыбается, на щеках расползается румянец: наверное, от боли. Я же ткнула его в глаз.
– Может, вы приходили ко мне во сне?
Я щурюсь.
– Это реальная жизнь, Джонатан, не книга.
– А нельзя притвориться, что это одно и то же?
– Только писака
