— Соображения? Какие?
— Ну, например, финансовые. В деньгах он не нуждается, но имеет далеко идущие планы относительно «Париджи Камеос». А Венеция, насколько я понял, унаследует после отца немалые деньги. К тому же такая красивая жена никому бы не помешала. И сыновья… — Джиральдо искоса посмотрел на Аликс. — Знаете, для нас, итальянцев, очень важно иметь сыновей.
Аликс вспомнились слова синьоры Париджи: «Если он и женится, то только не по любви». Вот так — два разных человека и два абсолютно одинаковых мнения о Леоне. И в прошлый раз, и сейчас Аликс только слушала. Слушала, не желая соглашаться. Не желая верить в то, что хотя бы сотая доля из всего сказанного могла бы оказаться правдой. Да, она боялась поверить в это, и теперь внутри у нее перемешалось все: и чувство безнадежной любви, и ревность, и гордыня, и какое-то детское бунтарство против этих чувств. Но как бы она ни сопротивлялась, факт оставался фактом. Слишком долго она обманывала себя, и теперь ей придется признать, что ее желание оставаться с этими людьми было попросту страстным желанием принадлежать Леоне, любить и быть любимой тем, в чьих руках она была всего лишь инструментом для достижения задуманной цели.
Да, это произошло сразу — еще почти не зная его, она почувствовала на себе его магнетизм, старалась не поддаваться и все же не могла устоять против его силы. Она всегда уступала ему… таяла перед его властной мощью, делавшей ее такой податливой. Этой мягкости и податливости он имел бы право ожидать от нее только в том случае, если бы любил.
Но в том-то и дело, что он не любил ее. Ни единым жестом или словом не подарил ей малейшей надежды. И хотя слухи иногда бывают преувеличенными, в них все же имеется доля правды. Ведь Аликс не могла не заметить его потворства Венеции и нежности, с какой он обращался с мачехой, слышала его едкие суждения о женском поле. Что тут еще прибавить? Разве не ясно? Леоне Париджи может сочувствовать и быть терпимым, когда захочет, но никогда не станет притворяться, что любит. И это-то было для Аликс больнее всего. Куда больнее, чем если бы она узнала, что он в кого-то влюбился. А ведь говорят, что когда-то он действительно любил. Интересно, какая она была, эта графиня? Чем взяла его: красотой или чем-то другим? Ведь что-то разочаровало его, жестоко убив в нем способность полюбить снова? Но даже если бы эта женщина снова появилась сейчас в его жизни, Аликс перенесла бы этот удар куда легче, чем весь этот хладнокровный расчет на престиж и наследников, являющийся лишь жалкой второсортной подделкой настоящей любви.
Аликс огляделась по сторонам — все вокруг оставалось по-прежнему. Светило солнце, вода плескалась у берега, щебетали в кустах птицы, и Джиральдо, сидевший рядом, задумчиво загребая в пригоршню песок, пропускал его сквозь пальцы с медлительностью песочных часов.
Когда он произнес свои последние слова? Минуту или две назад, а ей показалось — прошла целая вечность.
— Да, я знаю, — сказала она. — Но если вы считаете, что слухи о Венеции и Леоне правда, то, быть может, вам лучше не мучиться и постараться забыть ее?
Он покачал головой:
— Я же сказал, что не знаю этого наверняка. А она не хочет давать мне определенности. Мне лишь остается пребывать в постоянном страхе. — Он пожал плечами, задумчиво насыпав вокруг ступни Аликс горку песка. — Когда человек любит, он живет надеждой и прощает. Прощает и пытается понять. Вы никогда не задумывались над этим?
Когда человек любит, он понимает! Вот оно что! Аликс всем сердцем завидовала этой простой и ясной вере. Она уже хотела ответить Джиральдо, как вдруг у них за спиной раздался шорох, заставивший их обернуться. Джиральдо поспешно вскочил. Из зарослей на берег вышла Венеция. Не обращая внимания на Джиральдо, она остановилась и, сняв солнцезащитные очки, сложила их.
— Какая трогательная сцена! Можете еще помиловаться, если так хочется. Я подожду.
Аликс встала и принялась собирать вещи.
— Я ухожу, — сказала она. — Джиральдо ждал тут тебя.
Венеция сделала круглые глаза:
— Вот как? Ну надо же какой пунктуальный! Половины четвертого еще нет.
— Но ты сказала — в три, — напомнил Джиральдо.
— Я сказала — полчетвертого, дорогой, — сухо проронила она.
Затем Венеция обратилась к Аликс.
— Ты просто поражаешь меня, честное слово! — жеманно заворковала она. — Если бы я не смогла удержать при себе Микеле и захотела найти ему замену, уж я бы нашла себе подходящее место для охоты! Ну, скажем, в клубе. Отбила бы парня у кого-нибудь из девиц и глазом не моргнула бы.
У Аликс не было ни малейшего желания отвечать на такую откровенно неприкрытую злобу, но ей пришлось защищаться.
— Ты это из-за Джиральдо? Очень глупо. Он встретил меня здесь случайно.
— Ну конечно, из-за Джиральдо. Из-за кого же еще? Не из-за Леоне же. Скажу тебе откровенно, моя дорогая, ты понапрасну теряешь время. Всем давно известно, что Джиральдо принадлежит мне, и если ты этого не заметила, то мне очень жаль.
— Мне тоже. Жаль, что ты занимаешься такой мелочевкой, — отрезала Аликс.
Она ушла, оставив их одних. Джиральдо так и не промолвил ни единого слова, и Аликс чувствовала к нему презрение за то, что он позволяет Венеции так обращаться с собой. Но, немного поразмыслив, она поняла, что была не права, что Джиральдо добровольно согласился платить эту дань, которой требует от него любовь. Зная Венецию как свои пять пальцев, он все равно продолжал любить ее вопреки всему. Вопреки очевидным фактам, вопреки безнадежности своего положения и посторонним советам. Возможно, это и есть настоящая любовь… Когда инстинкт самосохранения кричит тебе: «Беги!», но ты все равно продолжаешь стоять на своем. Зная цену, какой заплатишь за любовь, и скрывая это от всех, ты хранишь веру. Аликс поняла и другое — тому, кого любишь, отдаешь все, что у тебя есть, даже если твое сердце разбито, а он никогда не узнает об этом. Когда человек любит, он прощает и пытается понять. «Да, я согласна с этим», — мысленно ответила она Джиральдо.
Отрадно было наблюдать за мужественными попытками синьоры Париджи хоть как-то заполнить безрадостные дни, не приносившие новостей о Микеле. Поначалу с явным безразличием, а потом со все возраставшим интересом она потихоньку начала вновь брать в свои руки утраченные некогда бразды правления.
Почти каждое утро она выходила в парк, чтобы отдать распоряжения садовникам и самолично выбрать цветы для дома. Наступил наконец день, когда она заявила Леоне, что собирается похозяйничать на кухне и попробовать вести домашние счета. А однажды, с подачи Аликс, спросившей ее о шитье, она извлекла откуда-то старомодную швейную машинку и принялась учить Аликс. С тех пор они часто подолгу просиживали за швейной машинкой, Аликс была ученицей, а синьора — терпеливой учительницей.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
