Все, что произошло в эту ночь, разбудило в ней что-то ранее неведомое, глубоко дремавшее где-то внутри — плотскую животную радость брать и отдавать без остатка, не оглядываясь, не думая, не разбираясь в теснившихся в груди чувствах. Через несколько часов она поднялась с узкой неудобной гостиничной кровати, накинула рубашку, еле слышно прошептала:
— Я пойду к себе, хорошо?
Он не удерживал ее, лишь быстро притянул к себе, скользнул губами по виску и отпустил:
— Иди!
Она обернулась у выхода. Он лежал, откинувшись на подушки, спокойный, сильный, дочерна загорелый. Лишь на плече выделялась белая полоса бинтов. Бенгальский тигр в своем укрытии. И Лика на мгновение удивилась, почему же рядом с ним ее не посещает это, испытанное уже однажды, чувство защищенности, надежности, тепла. Нет, несмотря на всю свою силу и ловкость, Владимир оставался зверем-одиночкой. Он не жалел ее, не обещал поддержку и опору. Брал что хотел и отпускал, не чувствуя за собой никакой ответственности. И Лика с удивлением поняла, что именно это ей и нравится. Свобода и независимость двух случайно встретившихся и готовых в любой момент разбежаться диких кошек.
С ним, конечно, было удивительно интересно. Теперь, когда Лика проявила себя в опасной ситуации, он больше не боялся брать ее на сложные задания наравне с другими ребятами. Лике нравилось сидеть рядом с ним в кабине стрекочущего вертолета, смотреть вниз на темную растрескавшуюся землю, пересеченную пыльными полосами дорог, на приткнувшиеся друг к другу каменные домики деревень, на изгибы коричневых гор. Нравилось, как четко, немногословно он обрисовывал план действий, как кратко и емко давал указания ей и ребятам. Правки, которые он вносил в написанные ею заметки, всегда были справедливыми, точными. Он учил ее не поддаваться эмоциям, не превращать статью в поток сознания, а четко структурировать материал, не допускать случайных слов, безжалостно вычеркивать лишнее. Случалось, иногда она спрашивала его, одевавшегося, чтобы отправиться добывать какой-нибудь особо ценный репортаж:
— Когда ты будешь? К вечеру? Или завтра?
Он коротко усмехался, застегивая на груди рубашку:
— Если буду. Если…
— Не надо так говорить…
И Лика, напуганная, ошеломленная его непоколебимым спокойствием, подходила сзади, обхватывала его руками за плечи, прижималась всем телом к горячей спине, ощущая, как играют мускулы под рубашкой. Вдыхала острый запах его тела, прикасалась губами к докрасна загоревшей шее. Он резко разворачивался к ней, целовал быстро и жадно, затем, чуть отстранившись, дотрагивался до виска, проводил пальцем по белой галочке шрама, появившегося после того взрыва.
— Не трусь! Все будет хорошо!
И исчезал за дверью.
Немного пугали его деспотизм, жесткость, несгибаемость, порой граничившая с полной бесчувственностью. Лике навсегда запомнился тот день, когда их группа вела репортаж прямо с места проведения операции. Запах гари и крови, не умолкавший ни на минуту грохот стрельбы, разрывов, рев тяжелых военных машин, потемневшее небо над головой. Лика бежала вдоль домов маленькой деревушки, у которой разворачивалась операция, пригнувшись, вжав голову в плечи. Стреляли чуть в стороне, левее, но случайная пуля могла попасть и сюда. Задыхаясь, она наговаривала в диктофон: — Сейчас 8.30 по кабульскому времени. В операции участвуют около двухсот моджахедов. Мы приближаемся к посту. Темнеет. Вперед вырывается группа атаки, пятнадцать-двадцать человек, вооруженных «калашниковыми».
Она споткнулась о что-то темное, не удержавшись на ногах, рухнула на колени и тут только поняла, что преградившая ей дорогу черная груда была местной женщиной, убитой случайной пулей. Наклонившись, Лика смогла рассмотреть точеные черты совсем еще молодого лица, прилипшую к щеке темную прядь волос, выбившуюся из-под платка, приоткрытые губы. Рядом валялась слетевшая с ноги убитой туфля без задника.
На секунду Лике показалось, что женщина еще жива. Сбоку, там, где темное платье сбилось в пыльный, пропитанный кровью ком, что-то шевелилось. Лика откинула в сторону тряпье и вскрикнула — рядом с женщиной копошился ребенок, маленький, меньше года от роду. Наверное, услышав пальбу, мать обезумела от ужаса и кинулась прочь из дому с мальчиком на руках.
— Маленький, — как можно спокойнее, ласковее произнесла Лика. — Иди сюда, не бойся.
Она протянула руки к мальчику, и тот доверчиво ухватился за ее палец. Лика приподняла его на руки, прижала к себе. Ребенок не плакал, лишь моргал черными, как маслины, глазами. Бедный малыш, он, должно быть, даже не понял, что случилось, куда девалось то теплое, доброе, мягкое, что звалось мамой, пело песни, качало на руках, целовало в пухлые щеки. Что же делать теперь? Куда с ним бежать? Ведь нельзя же оставить его одного здесь, на пыльной дороге. Может, забрать с собой в Кабул?
Лика осторожно покачала мальчика, растерянно оглядываясь по сторонам.
— Положи ребенка, — вдруг раздался над ухом сухой властный голос.
Лика обернулась и увидела Владимира.
— Слава богу, ты здесь! Видишь, его мать застрелили. Я не знаю, что с ним делать.
— Оставь его тут и беги к машине. Мы сейчас отходим. — Володя даже не взглянул на ребенка, махнул рукой куда-то в сторону, обозначая, где ждет их джип.
— Володя, ты не понял, — не отставала Лика. — Этот мальчик один остался. Как же я его брошу, он же погибнет…
— А что ты собираешься с ним делать? Усыновить, увезти в Москву? Он из этой деревни, его подберут.
— А если не подберут? — запальчиво возразила она.
— Лика, идет война! Ты думаешь, это первый ребенок, который здесь погибнет? Некогда разговаривать. Пошли!
Он быстро пошел вперед, давая ей понять, что разговор окончен. Лика не двинулась с места, отчаянно прижимая мальчика к себе. Неожиданно вспомнилось почему-то детство, как вот так же хваталась она, вцепляясь изо всех сил в вечно спешащую, убегающую по своим делам мать. Как отдирали ее от матери, разжимали судорожно сжатые руки. Господи, да зачем все это? Зачем вся эта нелепая, страшная жизнь? Кому нужна проклятая ревущая мясорубка, перемалывающая тысячи и тысячи людей, если в результате ломается самое важное в жизни, и ребенок, беспомощный маленький человечек, остается один, без мамы? Ведь человек создан был для того, чтобы продолжать свой род, продолжать жизнь на земле, он же только и делает, что уничтожает ее с каким-то остервенением. И кому, как не ей, женщине, которой дарить жизнь не дано природой, так остро понимать нелепость всего происходящего.
Из-за стены донесся какой-то шорох, приглушенный шепот, и Лика увидела делавшую ей знаки местную старуху. Она что-то лопотала на непонятном Лике наречии и указывала на ребенка. Лика перегнулась к ней и передала мальчика на руки престарелой афганке. Та стрельнула на нее черными горящими глазами из-под надвинутого на лоб платка и жестко каркнула что-то. Лика не поняла, поблагодарила она ее или обругала. Мальчик обхватил женщину ручонками за шею, и Лика, взглянув на него в последний раз, побежала к машине.
