— Ну а Нюрочка?
— Сильно рассердилась. Покраснела вся. Заорала на меня. Херней всякой, мол, занимаетесь, а еще образованный человек. Это же надо, такие глупости говорить про умершую. Какая бы ни была, она все же вашей женой являлась. И нечего, мол, издеваться над памятью о ней, врать тут по-всякому… О ней и в газетах писали, и по телевизору на кусочки порезанную показывали, в «Криминальных новостях», — сама видела. Зарезали ее в ванной, бедняжку.
— Теперь тебе все ясно, надеюсь? Не могла я приходить к тебе, Валентин. Призраки стали к тебе являться, бедный ты мой.
— Очевидно. Но с этим я как-нибудь справлюсь. Призраки приходят и уходят. А мы остаемся, Анечка… И это так тяжко.
— Где, где остаемся?
— Здесь, моя любимая. С этого дня, собственно, я и стал свободно говорить с Аней, когда захочу. Каждый из живших на земле — и я в том числе — может вселенское дело представить таким образом, что все уже на свете давным-давно произошло, каждая душа уже получила то, чего хотела, встретилась с теми, с кем хотелось ей встретиться, и сполна насытилась счастьем общения с любимыми. О, я сейчас рассказываю о том, как достиг в своей жизни полной свободы. И какой бы там смертью ни заканчивалось существование каждого на земле — это не имело никакого отношения к тому, что человек может обрести такую свободу, если только пожелает ее. Тогда можно побывать там, где тебя давно уже нет, или оказаться в далеком будущем, где тебя еще не было. Вполне живой и смертный, ты обретал и смерть и бессмертие. Мог соединить свою душу с душою любимого человека в некоем эпическом дуэте невидимок. В тот день и в тот час, в ту минуту, когда одна женщина русского племени пояснила мне ясным русским языком, что Анны моей уже нет на свете, что какой-то бандит зарезал ее в ванной, — в то разлетающееся расколотое мгновение я и обрел новое зрение. Все вокруг предстало моим глазам по-другому. Та же самая огромная, толстая Нюра вдруг приумолкла, уставившись куда-то перед собою чистыми карими глазами. И в этих ярких глазах, круглых зеркальцах ее души, отразилась другая душа — великого, доброго, красивого народа. И башнеподобная Нюра, зачем-то вытиравшая свои чистые руки о чистый фартук, накрывающий ее необъятный стан, как бы сама собою убедилась и в полной своей правоте, и в счастливом своем будущем. Поэтому, наверное, она и улыбнулась, выдавив при этом ямочки на круглых румяных щеках, и пошла себе восвояси, не оглядываясь больше на меня. А я завел машину и медленным ходом поехал от дома, в котором когда-то прожил два года и был счастлив. Новые хозяева выставили свои одинаково седые, кудлатые головы из раскрытых окон — но и в обыденных чертах этих мирных обывателей я своим обновленным зрением распознал признаки бессмертия, славы и долгого счастья человеческого племени на земле. Мои глаза научились, очевидно, видеть мир в истинном свете, без проклятия. Я ехал по неширокой земляной улице, осторожно продвигаясь на машине между неказистыми деревянными домиками, глазевшими друг на друга через дорогу темными маленькими окнами, обрамленными завитушечной резьбою наличников, и ясно угадывал за всей этой привычной убогостью русского захолустья пробивающийся яркий свет — величавый ток и сияние широкой синей реки. Эта река была небесной, предопределенной для России рекою ее великой судьбы, синяя гладь ее сверкала свободной, чистой. Кипенно-белые облака перелетали через нее, отражаясь в воде, как птицы. Далее, когда дорога вывела меня на высокий берег земной реки Гусь, я увидел далеко, на другом берегу, летящий под облаками тонкий и стройный силуэт храма. Это был воздушной легкости, в ампирном стиле собор, который сейчас закрывал собою другой храмовый комплекс, от которого виднелась только часть — верхушка изящной колокольни. И, совмещенные в моих глазах — два храма в единый, — в этом виде они открылись для меня в новом, необычном ракурсе. Перебравшись по мосту через реку, я вскоре подъехал к соборной площади двух храмов и там увидел, что вся прилежащая часть улицы и высокая паперть вычищены, освобождены от обломков отпавшей облицовки и от кусков стены, которую на протяжении почти полувека тщетно пытались разобрать и увезти по кирпичику живые потомки тех, что построили храмы. Я оставил машину за церковью и пошел назад, мне хотелось посмотреть, что переменилось здесь за время моего отсутствия. Я хорошо запомнил, что главная дверь в ампирном соборе, к которому сейчас подошел, раньше отсутствовала, и туда набивались в жаркий полдень отдыхающие после водопоя слободские бараны и козы. Теперь вход оказался восстановлен — забит досками, в образовавшейся стене была устроена небольшая временная дверь, покрытая черной краской. В храм проходил народ. Я остановился посреди площади, глядя на эту черную дверь, и наконец-то после многих лет безудержного, тяжкого бега по миру вдруг обрел минуту удивительного покоя и смог неспешно осмотреться вокруг. Храмы восстанавливались, на них появились новые сверкающие купола. Проржавленные, зиявшие раньше дырами кровли были заменены серебристым покрытием из нового оцинкованного железа. Мне захотелось войти в храм и посмотреть, что там происходит. Мы с Анной не ходили вместе в церковь, кроме того единственного раза, когда венчались… Но когда я подошел к небольшой двери, устроенной во временной стене, перегораживавшей высокий портал церковного входа, — внезапно величайшая нерешительность охватила меня, и я остановился. Что предстанет передо мною там, за деревянной стеною? Если я, находясь с этой стороны, уже потерял все и превратился в невидимку — найду ли на той стороне давно утраченное, воистину сущее и отнюдь не призрачное? И хорошо бы встретить там живую воскресшую Анну.
