окрепла, что можно было думать об активизации работы кружка.
Я решил поставить перед молодёжью вопрос о конкретной разработке плана борьбы за сокращение рабочего дня. Задача была довольно трудная: все были убеждены, что едва ли удастся поднять рабочих на стачку — дело незнакомое; и потом одна молодёжь вопроса ещё не решает, надо сдвинуть стариков. Я тоже считал, что дело со стачкой не выйдет, что нужна для этого усиленная работа.
Я предложил попробовать сократить рабочий день явочным порядком, без забастовки. Сначала не поняли такой постановки, потом стали обдумывать; получалось, что, пожалуй, можно будет попробовать. Мы с Андреем взялись этот план продумать и разработать, а остальным поручили начать усиленную агитацию за сокращение рабочего дня. О повышении заработной платы решили пока вопроса не выдвигать.
Мы с Андреем детально разработаем план, который сводился в основном к следующему: рабочие землечерпательного каравана явочным порядком сокращают рабочий день с одиннадцати с половиной часов до девяти. Явочный порядок заключается в следующем: в особо назначенный день рабочие каравана выходят на работу не в шесть, а в семь часов утра, полчаса обедают и уходят с работы вместо пяти с половиной часов вечера в четыре с половиной. Как только рабочие будут подготовлены, мы сможем назначить день выполнения нашего плана. Накануне этого дня перед концом работ на всех бортах, на всех трубах судов крупными буквами мелом будет написано, в котором часу на следующий день выходить на работу и уходить с неё. Для руководства этой кампанией выбрали комитет с центром на «Викторе Шуйском», где я работал; ответственным организатором кампании или председателем комитета был назначен Андрей. Я же решил оставаться в тени. «Виктор Шуйский» с этого момента стал центром начинающегося в караване рабочего движении.
Когда я доложил комитету о моём плане проведения кампании за сокращение рабочего дня, это вызвало протест всего комитета, который заявил, что нужно ограничиться кружковой воспитательной работой и от активной деятельности отказаться. Я заявил комитету, что эту кампанию я всё равно проведу, даст или не даст на это согласие комитет, что тактика организованных боевых выступлений даст большие политические результаты, чем одно кружковое воспитание. В виду моего категорического заявления комитет принуждён был согласиться с моим планом и разрешил начинать кампанию.
Молодёжь стала действовать довольно решительно и открыто агитировала за уменьшение рабочего дня. Администрация, привыкшая к тихому благополучию, не учуяла опасности и мало обращала внимания на «болтливость» молодёжи.
Работа в гарнизоне «Молодая Гвардия». Налёт на типографию. Бомбы
На керченском гарнизоне не отразились революционные потрясения, происходившие во флоте и в армии; начальство благодушествовало, солдаты не особенно изнурялись службой, и жизнь текла относительно спокойно. Особо от городского гарнизона находился гарнизон крепости. Крепость уже давно потеряла боевое значение, а гарнизон в ней всё же был. Старушка безопасно скалила на море дряхлые зубы устарелой артиллерии, а командир крепости благодушно разгуливал по заросшим валам в расстёгнутом мундире. При таком положении нетрудно было установить связи с солдатами. Благодаря отсутствию военных работников расширенную работу развернуть не удалось, и пришлось ограничиться небольшими группами. В казармы ходить не приходилось — солдаты обычно сходились вечером на «Митридате», где мы вели политические беседы, не намечая пока никаких больших задач. В крепости пришлось побывать. Работа там оказалась сложнее: крепость находилась под наблюдением крепостных жандармов, отлучки из крепости разрешались только днём, и потому беседы приходилось вести в самой крепости.
В помощь мне для постоянной связи с гарнизоном были даны три девушки-школьницы лет по пятнадцати. Эта тройка работала под кличкой «Молодая гвардия» и оказала огромную пользу в военной работе, будучи связью надёжной и подвижной — слишком молодые, чтобы их заподозрить в серьёзных делах, они без задержки проникали во все казармы, снабжая солдат литературой и прокламациями, передавая им партийные указания и собирая информацию о ходе работы среди солдат и о их настроениях. «Молодая гвардия» была рабочим аппаратом проводимой мной в гарнизоне политической работы. Две сестры — Аня и Бела Розенберг — и третья, к сожалению, фамилию забыл, всегда ходили «тройкой» и были активнейшими из учащейся молодёжи. Работа в гарнизоне значительно облегчила позднее развернувшуюся борьбу рабочих за свои требования.
Одним из больших недостатков работы керченской организации было отсутствие хорошо оборудованной типографии. Шрифта немного было, был и печатный станок, но весьма плохого качества, вследствие чего приходилось прибегать к помощи гектографа. Необходимо было во что бы то ни стало улучшить нашу типографию. Поговорили с «техниками» и решили сделать налёт на одну из керченских типографий. Облюбовали шрифт и «бастонку» и в одну из тёмных ночей успешно проделали сию операцию: получили около восьми пудов шрифта и «бастонку».
«Дерзкий грабёж» типографии всколыхнул все керченские полицейские и жандармские власти, которые переворачивали вверх дном все известные полиции места и кварталы, однако следов украденного не нашли. «Техники» напечатали на новой машине на шёлковой материи программу партии, которую потом поднесли мне в подарок. Так к встрече первого мая организация усилила в значительной степени свою типографию.
Охранка, находившаяся в первом полицейском участке и руководимая приставом Гольбахом, особенно неистовствовала в поисках следов типографии. Пристав Гольбах был знаменит тем, что его однажды молодёжь поймала на окраине города, разоружила и заставила плавать по дорожной пыли в своём белом кителе. Гольбах барахтался на животе, а потом на спине по мягкой пыли. После этой операции его заставили влезть на перила моста и петь петухом. Считая, что эту процедуру заставили его проделать революционеры, он объявил себя их беспощадным врагом, а также стал во враждебные отношения к приставу второго участка Гвоздёву, в районе которого произошло это позорное для него событие.
Гольбах получил донесение об одной из наших конспиративных квартир, которая находилась в районе второго участка, и решил «утереть нос» Гвоздёву, накрыв в его же присутствии конспиративную квартиру. Налетели поздно вечером. Среди легальной литературы в квартире находилась и нелегальная. Гвоздёв, понимая, что в случае малейшего успеха обыска Гольбах использует этот успех против него, решил принять все меры, чтобы этого не допустить. Он поставил своих помощников на просмотр литературы, а сам начал рыться в столах, а Гольбах занялся розысками типографии. В это же время, копаясь в книгах, помощники Гвоздёва старались завалить легальными книгами найденную ими нелегальную литературу. Гвоздёв, найдя в одном из шкафов пачку прокламаций, сунул их себе за штаны. Типографии Гольбах не нашёл, потому что её там и не было. По окончании обыска Гвоздёв вежливо сказал Гольбаху:
— Напрасно себя утруждаете: в моём участке наблюдение поставлено прекрасно. Типографию
