— Вы издеваетесь! Вы не хотите понять… — мистер Нортон задыхался.
— Ну, почему? Стараюсь… если вы готовы, не приближаясь ко мне, обожать меня на расстоянии, — это я пойму. И даже дозволю. Если ваша любовь чиста — любите меня как брата… с трех ярдов.
— Но вы просто не можете себе представить это наслаждение! Не испытавший — не понимает. Ни одна женщина не даст вам такого счастья, ведь я понимаю, что услаждает мужчину, я…
— Нортон, угомонитесь. Почему подобные вам всегда начинают с красивых слов и моментально скатываются в задницу? — взгляд мистера Коркорана злобно блеснул, — Я никогда не позволю вам опоганить меня. По убеждениям я консерватор, но могу временами проявить и либерализм. Я готов согласиться, что для людей, подобных вам, можно сделать исключение. Вы можете реализовывать вашу похоть с себе подобными. Но у вас нет права притязать на меня. У вас — похоть, у меня — чувство собственного достоинства. Я не поступлюсь им даже ради своей похоти, что же говорить о вашей-то?
— Пока не испытаешь этого удовольствия, не достигнешь подлинной мужественности. Когда я встречаю обычных мужчин, я знаю, что они познали только половину любви!
— А вы уверены, что я жажду подобного познания? Нортон, овладев женщиной, к которой меня влекло, я пресытился за десяток минут. Зачем же мне овладевать мужчиной, который, к тому же, ничем прельстить не способен? Меня так много, что мне не нужна ничья любовь, кроме Божьей, — в вас же просто нечего полюбить. Что до «удовольствия»… Я понимаю, что для подобных вам мои слова непостижимы и даже непостигаемы по сути. Для таких, как вы, я маргинален. Но просто примите к сведению — меня не интересует животное самоудовлетворение. Я понимаю, как дико для вас звучит, когда плюют на цель и смысл вашей жизни, но я аскет и вполне самодостаточен в своем аскетизме. Вы просто не нужны мне. Я мужчина и иногда хочу женщину. Иногда. Получить же ваше «удовольствие» с моими возможностями я могу за пару фунтов — где угодно, когда угодно и сколько угодно. Но это мне не угодно. Я живу в том мире, о существовании которого такие, как вы, даже не подозревают…
— Нет, нет, не уходите… Поймите, я не могу без вас, я люблю вас, — тут мистер Нортон прикоснулся к плечу мистера Коркорана.
Тот брезгливо отпрянул.
— Я понимаю, но вы просто не угадали, Нортон, вы ошиблись в объекте привязанности. Только и всего. Обычно людей ваших склонностей, Стивен, хочется избить, но вас… даже избить не хочется. Или… всё же хочется? — Коркоран брезгливо поморщился. — Поищите себе партнера сходных убеждений. Извините.
Мистер Коркоран быстро прошёл по галерее и, не обращая внимания на молящие возгласы мистера Нортона, поднялся по лестнице в дом. Через несколько минут в столовой к нему присоединился мистер Доран. Руки мистера Коркорана, набивающие трубку, нервно тряслись. Закурив, он несколько минут молчал, потом проронил.
— «Но так же, как не дрогнет добродетель,Каких бы чар ни напускал разврат,Так похоть даже в ангельских объятьяхПресытится блаженством и начнётЖрать падаль…»
— вяло процитировал он Шекспира, и уже прозой продолжил, — Это непостигаемо. Мне часто встречались и безумно удивляли эти странные людишки. Один, помню, сказал о себе, что он — ирландец. Другой позиционировал себя как тори. А этот начал с того, что он — inverti. Как можно? Я не могу найти себе определение. Я — запах соцветий лигуструма в летних росах и лучи солнца, разрезанные острой кленовой листвой, я — дыхание ночи и сияние звезд, я — морской бриз тосканских равнин, я — блуждающий дух северных лесов, болотный огонек над метановыми испарениями гнилых топей, я — бездна рассеянных смыслов и образ Божий! И чего несть во мне? А эти… определяющие себя через национальность, политические убеждения, или, что хуже всего, через похоть. Этому даже имени нет… — он глубоко затянулся, откинувшись в кресле.
— Так он… предложил вам себя… — тоскливо поинтересовался священник, — или… возжелал вас? — я не понял.
— Я не вижу в этом никакой разницы, но, по-моему, он хотел быть моей любовницей… — неожиданно он осведомился, беря с комода скрипку, — вы не будете возражать, Доран, если я сыграю несколько полифонических ронделей Жоскена Депре? Одухотворенную созерцательность и просветлённую вдохновенность этой музыки можно ощутить только в старых готических храмах, для которых она писалась. Я смогу дать лишь cantus firmus, главный «твёрдый напев», повторяемый при инверсиях. Эти звуки подобны прозрачной ясности света на полотнах Яна ван Эйка. Помните его «Богоматерь в церкви»?
Он заиграл.
Это была подлинно неземная музыка, и Доран вскоре, погрузившись в сосредоточенную гармонию готики, почти забыл о недавней мерзости. Изысканный и утончённый мотив уносил ввысь, и священник снова отметил одарённость мистера Коркорана, смычок в его изящных руках казался невесомым, скрипка издавала божественные звуки.
На столь мастерское исполнение в столовую скоро заглянул хозяин Хеммондсхолла, милорд Лайонелл, мистер Стэнтон и мисс Хеммонд, подошли и джентльмены. Последней робко появилась мисс Стэнтон в красивом сером шелковом платье, удивительно подходящем к её новым серьгам. Желание, чтобы её увидели в этом платье, томящее, непостижимое для неё самой, всё же пересилило робость. Бэрил просто не могла не показаться в нём, хоть и понимала, что может сказать брат. Но сейчас, услышав исполнение мистера Коркорана, она забыла обо всём, замерла, потрясённая и околдованная.
Меж тем, сыграв рондель, Коркоран опустил скрипку.
Мисс Бэрил робко поинтересовалась, не Лассус ли это? Стэнтон шикнул было на неё, изумленно воззрившись на её платье, но кузен сказал, что это готика французской, а не нидерландской школы, хотя сходство меж ними и значительно, и поинтересовался, поёт ли кузина? К немалому изумлению Клемента и мистера Дорана, Бэрил кивнула. Мистер Коркоран предложил спеть дуэтом. Что она скажет о шотландских балладах «лондонского» Баха? Или Лассус? Жаль, он знает только шансоны на три голоса… Мистер Доран робко предложил свои услуги. О, он тоже поёт? А у мисс Бэрил есть ноты? Как оказалось, мисс Стэнтон помнила шансоны наизусть — ещё по пансиону. Но в итоге решили петь дуэт Баха, а Дорану предложили сыграть фортепианную партию.
Они начали, и священник внутренне обмер. Голос мистера Коркорана был очень красив, но когда зазвучал, вступив за ним, голос Бэрил, мистер Доран на секунду остановился, впрочем, пропустив такт, выправился. Изумление и растерянность читались на всех лицах: голос мисс Стэнтон был необычным сопрано, бархатистым и нежным, звучным и проникновенным. Это был голос неба.
