С 1927 года в Москве на русском языке стал издаваться журнал «Трибуна», который был задуман как рупор советской еврейской общественности и источник информации о жизни евреев в СССР и за рубежом. В течение последующих пяти лет в его номерах детально фиксировались все случаи проявления антисемитизма в Советском Союзе.
Размах пропагандистского наступления на антисемитизм был столь впечатляющ, что даже С.М. Будённый, командовавший в годы гражданской войны Первой конной армией (участвовавшей, кстати, не только в крупных битвах, но и в еврейских погромах), заявил тогда: «Хочу быть членом ОЗЕТа, потому что замечаю антисемитизм»[270].
Не остались в стороне и карательные органы. Квалифицируя в соответствии с законом действия по возбуждению ненависти на национальной почве как государственное преступление, ОГПУ не только организовало сбор агентурной информации о проявлениях антисемитизма во всех слоях советского общества, но и производило показательно-устрашающие аресты представителей наиболее социально активной почвеннической интеллигенции. Еще в ноябре 1924 года возникло так называемое дело «Ордена русских фашистов», по которому были взяты под стражу 13 человек. Главой «вскрытого» «тайного общества» был объявлен друг поэтов С.А. Есенина, С.А. Клычкова и П.В. Орешина начинающий литератор А.А. Ганин, Который в написанных им незадолго до ареста тезисах провозгласил себя и своих единомышленников русским националистами, восставшими против коммунистическо-еврейской власти. Один из пунктов программы «ордена», между прочим, предусматривал «переселение евреев на свою родину в Палестину». 30 марта 1925 г. Ганин вместе с шестью подельниками был расстрелян. Были также репрессированы и участники группировки эсеровского толка «Центр»), призывавшие к борьбе с еврейским засильем» во властных структурах…
Во введенный в действие в 1926 году Уголовный кодекс была включена статья 59-7, гласившая, что «пропаганда и агитация, направленные к возбуждению национальной и религиозной вражды или розни… влекут за собой лишение свободы на срок до двух лет», а «те же действия в военной обстановке или при массовых волнениях — лишение свободы на срок не ниже двух лет, с конфискацией всего или части имущества, с повышением, при особо отягчающих обстоятельствах, вплоть до высшей меры социальной защиты — расстрела с конфискацией имущества». Правда, на практике эта статья применялась не часто. Ибо если антисемитские проявления квалифицировались правоохранительными органами как политическое деяние, то в действие вступала статья 58–10 (антисоветская пропаганда и агитация), а если как преступление на бытовой почве, то руководствовались постановлением пленума Верховного суда РСФСР от 28 марта 1930 г., согласно которому «выпады в отношении отдельных лиц, принадлежащих к нацменьшинствам, на почве личного с ними столкновения» должны караться по статьям о нанесении оскорбления (ст. 159) или о хулиганстве (ст. 74)[271].
Достигнув своего апогея в 1929 — начале 1930 года, кампания борьбы с антисемитизмом затем стала ослабевать, пока не сошла на нет в 1932 году, что было обусловлено не только началом процесса «патриотизации» идеологии, но и тем, что значительно укрепившемуся к тому времени режиму власти уже не составляло большого труда сначала пресечь открытые проявления антиеврейских настроений, а затем прекратить (якобы в интересах консолидации общества) публичное обсуждение и самой проблемы антисемитизма. Активно использовались и экономические рычаги: в рамках перехода от нэповской экономики к командно-плановой была ликвидирована в директивном порядке безработица, а значит устранена чреватая многочисленными конфликтами на национальной почве ожесточенная конкуренция в сфере труда. Нейтрализации антисемитизма в рабочей среде способствовало еще и то обстоятельство, что в ходе развернувшейся широкомасштабной индустриализации страны в народное хозяйство вовлекалось (главным образом путем вербовки рабочей силы в сельской местности) множество представителей таких нацменьшинств, которые в большинстве своем не владели русским языком и еще больше, чем евреи, выделялись по своему внешнему облику, культуре и традициям на фоне основного славянского населения. Поэтому они теперь становятся главными объектами травли обывателей-шовинистов.
Что касается верхов, то, будучи диктатором-популистом и чутко прислушиваясь поэтому к так называемому гласу народа, требовавшему очередных жертвоприношений, Сталин предпринял в «переломные» 1929–1930 годы ряд утолявших антисемитский зуд плебса репрессивных акций, направленных главным образом против нэпманов и спекулянтов из еврейской среды. 1 апреля 1929 г. ЦК, например, приказал ОГПУ «арестовать в ближайшие дни 100–150 заведомых спекулянтов[272] по Москве, являющихся фактически организаторами паники на рынке потребительских товаров и «хвостов», и выслать их в далекие края Сибири»[273]. Позднее Москву и другие крупные города страны захватила так называемая «золотуха» — кампания по насильственному изъятию золота, валюты и драгоценностей у бывших «эксплуататоров», среди которых было немало прежних нэпманов еврейского происхождения. Все началось с того, что, ссылаясь на необходимость сбора средств на индустриализацию, власти предложили населению обменять хранившиеся у него ценности на облигации госзайма. Однако добровольно расстались с таковыми далеко не все. И тогда партия подключила к делу ОГПУ, которому политбюро среди прочих давало такого рода указания:
«…Продолжить срок работы ОГПУ по сбору валюты до 1 апреля [1930 г.] с тем, чтобы собрать к этому времени 2500 тыс. рублей в валюте».
«Сбором валюты» или, точнее, ее выбиванием путем массовых арестов занималось экономическое управление (ЭКУ) ОГПУ. Первоначально, чтобы принудить арестованных к сдаче сокрытых ценностей, сотрудники этого управления применяли угрозы, шантаж, пытки жаждой, лишением сна и изнурительными допросами. Однако потом в ход были пущены различные изощренные методы, воздействовавшие главным образом на психику узников. Как вспоминал непосредственно участвовавший в этой кампании бывший сотрудник экономического отдела московского постпредства ОГПУ М.П. Шрейдер, руководство ЭКУ из числа евреев (начальник Л.Г. Миронов, его ближайший помощник М.О. Станиславский и др.) дало указание следователям провести с арестованными «валютчиками» еврейского происхождения душеспасительные беседы о том, что их деньги пойдут на созидание нового общества, где не будет места антисемитизму. В случае, если и это не давало искомого результата, в ход шел еще более тонкий прием: исполнение специально приглашенными музыкантами трогательных национально-религиозных мелодий («Плачь Израиля», «Кол нидре» и др.). Это дьявольское средство воздействия на струны еврейской души действовало, как правило, безотказно[274].
Благодаря устранению из советской повседневности так называемого нэпманства, которое в обывательском сознании ассоциировалось с еврейством, власти удалось значительно притушить антисемитские настроения в обществе, которые рассматривались ею как дезорганизующие и деструктивные. В определенной мере та же цель преследовалась в ходе репрессий против обвиненных во вредительстве «буржуазных специалистов», среди которых также было немало евреев. Наиболее жестокая расправа такого рода произошла осенью 1930 года. 22 сентября «Известия» сообщили об аресте, а через три дня уже о казни 48 крупных советских специалистов — «участников вредительской организации в области снабжения населения продуктами» и «организаторов голода в СССР». Эта варварская акция, жертвами которой стали и восемь евреев, вызвала бурю возмущения на Западе. 12 октября по инициативе экономиста Б.Д. Бруцкуса, высланного в 1922 году из СССР, 86 немецких интеллектуалов, в том числе такие известные общественные деятели, как Альберт Эйнштейн и Томас Манн, выступили с протестом. В ответ советские власти использовали свой главный в противоборстве с Западом пропагандистский козырь: 11 декабря Максим Горький заклеймил в «Известиях» западных «гуманистов», вставших на сторону «сорока восьми преступников, организаторов пищевого голода в Союзе Советов…». И надежды большевиков, сделавших ставку на высокий авторитет русского писателя в зарубежных лево-либеральных кругах, полностью оправдались. Первым дрогнул Эйнштейн, снявший свою подпись под протестом, заколебались и другие, после чего начатая было кампания осуждения советского государственного террора сама собой сошла на нет[275].
Несмотря на свертывание пропагандистской кампании борьбы с антисемитизмом в начале 30-х, в последующие годы это зло все же продолжало открыто осуждаться общественностью и преследоваться в партийном и судебном порядке, но уже не как политическое, а как социально-бытовое явление, носящее единичный личностный характер. Скажем, 10 мая 1935 г. снятому месяцем ранее с поста начальника Управления комендатуры Московского Кремля Р.А. Петерсону пришлось объясняться перед секретарем партколлегии Комиссии партийного контроля (КПК) при ЦК ВКП(б) М.Ф. Шкирятовым, почему, будучи комендантом Кремля, он, по словам одного из бывших его сотрудников, говорил, что при подборе на службу по охране рабоче-крестьянского правительства «не нужно принимать нацменов, главным образом евреев», само наличие которых-де возбуждает антисемитские настроения среди красноармейцев. А 24 мая того же года в «Правде» появилась статья, обвинявшая поэта П.Н. Васильева в антисемитской выходке, направленной против его коллеги по перу Д.М. Алтаузена. Этот инцидент широко обсуждался тогда общественностью и завершился тем, что Васильева приговорили к полутора годам тюрьмы. В дальнейшем суды все реже и реже наказывали за подобные вещи, а с конца 40-х годов, с началом массированной кампании борьбы с космополитизмом и еврейским буржуазным национализмом, официальное преследование за антисемитизм фактически прекратилось совсем.
